– Почему вы решили, что действие будет происходить именно здесь?
– Дело не только в том, что я местный автор. Для меня Академгородок – это абсолютно уникальный феномен.
Я бывала во многих местах: в соседнем Томске есть свой Академгородок в миниатюре, московский Зеленоград чем-то отдаленно напоминает наши места... Но такой концентрации интеллекта, леса и особой атмосферы нет больше нигде.
У меня с этим местом связано множество личных ассоциаций. И когда я задумывала сюжет, других вариантов даже не возникало.
Во-первых, это идеальная декорация: умные люди, ухоженный, развивающийся район, Технопарк, НИИ, НГУ, незаурядные хрущевки.
Во-вторых, решающий фактор – близость ГНЦ ВБ «Вектор». Это одно из двух мест на планете (наряду с CDC в Атланте), где официально хранится коллекция вируса натуральной оспы.
Только вдумайтесь: мы живем рядом с местом, где в морозильных камерах, в условиях максимальной биобезопасности (BSL-4), спит «смерть», которую человечество победило в 1980 году, но не решилось уничтожить окончательно.
Особое место в книге занимает санаторий «Речкуновка». Я помню его еще в те времена, когда он был в лучшей сохранности, но даже сейчас, в запустении, он обладает мощнейшей кинематографичной эстетикой. В книге его руины становятся мрачным контрапунктом стерильным лабораториям будущего.
– А чем обусловлен выбор угрозы, которая накрыла Новосибирск в воображаемом будущем?
– Я глубоко интересуюсь медициной, и выбор угрозы был осознанным. Бешенство (Rabies) – это уникальный и страшный вирус. На данный момент он обладает 100% летальностью после появления первых симптомов. Да, существует «Милуокский протокол» (введение в кому), но статистика показывает, что он практически не работает.
В книге я поставила перед собой задачу – смоделировать ситуацию «а что, если?». Я попыталась теоретически продумать способ, который в условиях технологий 2030 года мог бы дать шанс на спасение.
Конечно, это художественная литература, и в ней есть допущения. Но мой «протокол лечения» в романе основан на реальной механике движения вируса по нервам (те самые 24 миллиметра в сутки) и на инженерном подходе к биологии. Это был своего рода интеллектуальный эксперимент: найти решение там, где современная медицина пока бессильна.
– Этот роман – ваш первый опыт в литературе?
– Роман «24 миллиметра» плотно переплетен с моей предыдущей нон-фикшн книгой «Сила прикосновений».
Там я исследовала дефицит тактильности в цифровом мире. И в романе эта тема звучит остро: когда герой заражен и каждое прикосновение становится угрозой, ценность физического контакта возрастает до небес. Это история не только про вирус, но и про одиночество современного человека перед лицом болезни.
Об авторе
Владислава Артемьева – независимый исследователь, писатель и музыкант (проект Lena Viënna).
«Например, музыкой я занимаюсь с точки зрения психоакустики (как звук влияет на тело), а в литературу пришла через изучение когнитивной психологии. Мне интересно разбирать сложные системы – будь то человеческий мозг, вирус или социальная структура научного городка – и превращать это в увлекательные истории», – говорит писательница.
Она поделилась с читателями «Академ.Инфо» отрывком из романа (полностью его можно скачать на онлайн-платформах).
«Это сцена в ЦКБ на Пирогова, когда становится ясно, что ситуация выходит из-под контроля врачей-реаниматологов, и в игру вступает "Вектор". В этом фрагменте сталкиваются два мира: уютный домашний уклад (вспомним мою книгу о тактильности) и холодная, агрессивная биология вируса бешенства», – рассказала Владислава Артемьева.
Апрель 2030 года в Академгородке ничем не выдавал того, что мир стоит на пороге технологической сингулярности. В Центральной клинической больнице на Пирогова всё так же пахло кварцеванием, спиртом и весенней хвоей, просачивающейся сквозь приоткрытые фрамуги. ЦКБ, конечно, обновили: в палатах стояли современные мониторы экспертного класса, а медсестры заполняли карты на планшетах, но плитка в коридорах была всё той же – надежной, белой и безликой.
Андрей лежал в отдельном боксе интенсивной терапии.
Температура 41,2° C. Для Андрея этот жар был физически осязаем, как гудящее пламя внутри черепной коробки. Его мозг, привыкший работать в холодном и четком режиме, теперь плавился. Каждый нейрон выдавал ошибочный импульс. На микроуровне вирус бешенства прорвался через гематоэнцефалический барьер и начал полномасштабный захват ствола мозга и лимбической системы. РНК вируса не просто размножалась – она диктовала новые правила выживания.
– Давление скачет, 190 на 110, пульс – 140, – дежурный врач-реаниматолог Михаил хмурился, глядя на экран. – Мы ввели ему максимальную дозу седативных, но он не «уходит». Мозг находится в состоянии запредельного возбуждения. Любой звук – и у него судорога.
Андрей действительно находился в аду гиперчувствительности. Для него писк кардиомонитора превратился в удары огромного молота по стальному листу. Текстура простыни под его спиной ощущалась как слой битого стекла. Когда медсестра попыталась поправить ему катетер, ее рука в латексной перчатке – гладкой и холодной – коснулась его запястья.
Для пораженных рецепторов Андрея это касание стало взрывом. Он выгнулся на кровати, и только ремни безопасности удержали его. Его рот открылся в беззвучном крике, и на губах снова запузырилась та самая вязкая пена, которую он физически не мог проглотить. Горло перекрыл мощный, непроизвольный спазм.
– Уйдите! Все уйдите! – прохрипел он, когда спазм немного отпустил. Голос больше не напоминал тот интеллигентный баритон, которым он вчера пытался читать лекцию. Это был рык из глубины палеолита. – Отключите… отключите входящие...
– Андрей, тише, тише, – голос Марины донесся из-за перегородки. Ей разрешили стоять только в тамбуре бокса, за герметичным стеклом.
центром страха и агрессии. Присутствие Марины, ее запах, который он всегда так любил, теперь интерпретировался его искаженным восприятием как запах враждебного существа. В его памяти на мгновение всплыла недавняя идея о тактильности как спасении – идея из той книги Артемьевой, что лежала у них дома. Но сейчас эта мысль вызывала у него лишь припадок тошноты и злобы.
– Это ты… – прорычал он, и пена выплеснулась на его подбородок. – Твои прикосновения… Ты – брешь в системе. Ты открыла порты… Марина, ты убила мою структуру!
Марина отпрянула, прижав ладони к стеклу. Ее муж – человек, который не переносил повышения голоса, который всегда искал логику и порядок – сейчас орал на нее, брызгая слюной и пытаясь разорвать ремни.
– Он не в себе, – Михаил мягко отвел Марину от окна. – Это не он говорит. Это вирус. Он отключает префронтальную кору. Андрей Сергеевич сейчас – это голая биология на грани взрыва. В эту секунду в коридоре отделения раздался быстрый топот. Группа людей в строгой одежде – не врачи ЦКБ, а специалисты в полевых формах экстренного реагирования – зашла в ординаторскую. Среди них был мужчина с шевроном, который в Академгородке знали все: ГНЦ ВБ «Вектор».
2030 год приучил людей к тому, что этот знак означает либо конец привычного порядка, либо последнюю надежду.
