Распечатать
30 мая 2013, 14:39 История одной семьи: «Не верьте, что детдомовцы не хотят к родителям!»

Как правило, родительских прав в нашей стране лишают определённую категорию людей. Оправдано ли забирать детей в каждом конкретном случае, или нет, вопрос отдельный. Но если органы опеки ошиблись, такие родители крайне редко готовы отстаивать свои интересы в суде. После громкого дела Глотовых у судей стало еще меньше доводов в пользу сохранения неблагополучной семьи. К нам в редакцию попал случай десятилетней давности, яркий пример того, как обманчивы могут быть официальные документы и как важно увидеть за бумагами людей.

Ирина Глебова на сегодняшний день, пожалуй, самый известный новосибирский судья. Вот только она бы с радостью от этой известности отказалась. В 2011 году она приняла решение о восстановлении в родительских правах Евгения Глотова. К тому времени Евгений 8 месяцев не употреблял наркотики, прошел лечение, устроился на работу, регулярно навещал двухлетнюю дочь в доме ребенка, предоставил положительные характеристики от соседей и с места работы, хотел жениться и расширить жилплощадь. Через 1.5 месяца после возвращения 2-летней девочки в семью мужчина до смерти избил дочь за то, что она отказалась есть кашу. Дело получило широкую огласку. Евгений Глотов приговорен к 19 годам лишения свободы в исправительной колонии строгого режима. Судье предъявили обвинение в халатности, и обвинение настаивало на 5 годах условно. Судью оправдали, хоть и уволили с работы. Но штамп «судьи-убийцы» закрепился за Ириной Глебовой надолго. На многочисленных форумах по всей стране почти не обсуждали преступление отца. Гораздо больше волновал вопрос, как можно было бывшему наркоману вернуть маленькую девочку: известно, что, даже перестав употреблять наркотики, такие люди еще долгое время испытывают неконтролируемые вспышки ярости. Робкие голоса в защиту Ирины Глебовой тонули среди постов разгневанных граждан. Большинству кажется, что сам факт наркомании в прошлом должен был повлиять на решение судьи.

Могла ли она принять другое решение при всех предоставленных свидетельствах? Имела ли законодательное и моральное право? Несет ли вообще в аналогичных случаях судья ответственность за преступления, которые в будущем совершит родитель? Почему у нас нет структуры, которая бы помогала отцу-одиночке, переживающему последствия наркотической зависимости? Но, пожалуй, больше всего лично меня интересует вопрос другой: как это громкое дело повлияет на решение судей в будущем? И мне страшно, если судьи решат, что отправлять ребенка в детский дом проще, так безопасней и для судьи, и для малыша: как оно в семье оступившейся сложится, неизвестно, а в детдоме, может, и не все гладко, но жив и здоров. Да и права качать такие родители, скорее всего, не будут.

Эта история произошла в Советском районе Новосибирска 10 лет назад. В конце 2002 года у одинокой неработающей женщины забирают двоих ее детей. Отдел опеки подтвердил поступившие к ним сведения: женщина нигде не работает, в квартире грязь и антисанитария, сама наблюдается у психиатра, поведение неадекватное (в 2001 году зафиксирован факт жестокого обращения со старшим сыном), сын школу не посещает, дома не ночует, известно, что одежду и еду им регулярно приносят соседи. Картинка складывается неприятная, как ни крути. И кажется, что именно таким детям в детдоме будет лучше и безопаснее.

Сергею (по просьбе участников событий имена членов семьи изменены) на тот момент было 13 лет, и этот день он запомнил навсегда:

«Меня вывели на улицу милиционеры, и там я увидел рыдающую, рвущуюся к машине мать. В таком состоянии я никогда не видел ее ни раньше, ни потом. Трехлетний Павлик тянулся ей навстречу из машины. Я не понял, что тут происходит, и испытал только одно желание – убежать. Сбежать не получилось просто из-за моих физических возможностей: два милиционера – взрослые, плотные мужчины меня взяли под руки. Я помню, что начал царапаться и кричать, пинался, пытался укусить и вырваться. Но меня зашвырнули в ту же машину и закрыли дверь. Я помню, как стучал по стеклу и пытался его выбить. А за окном кричала наша мама и умоляла вернуть нас. А он (милиционер – прим. ред.) схватил мать за волосы и оттащил от машины. При нас, сыновьях, он обзывал ее, называл нечистоплотной женщиной и обещал, что она нас больше никогда не увидит».

«Первые двое суток в детском приюте Павлик рыдал, не переставая ни на секунду, – вспоминает Сергей. – Он похудел килограмм на 5. Трехлетний ребенок снова, как маленький, перестал проситься в туалет. Я был постарше и, наверное, воспринял происходящее более спокойно. Просто я замкнулся и очень агрессивно относился к окружающим взрослым».

Наверное, детей со временем перевели бы в детский дом, и кто знает, как сложилась бы их судьба в дальнейшем. Если бы в дело не вмешалась Ольга Табунщикова, ставшая представителем семьи в суде.

«Все наши общие знакомы, которые знали Марину и ее отношение к детям, были шокированы. Они обсуждали происходящее, но почему-то сами помочь не пытались. Уже потом, когда я взялась за это дело, мне звонило множество людей, готовых помочь, выступить с показаниями и т.д.».

Когда слушаешь очевидцев этих событий, то даже не знаешь, кого винить в случившемся: обстоятельства, автора письма в отдел опеки или излишнюю открытость матери.

«Из шести названных мне причин я готов признать только одну, – говорит Сергей. – Я действительно плохо учился и школу прогуливал, любил оставаться у друга на ночь. Я пошел в школу поздно – в 9 лет, мама хотела, чтобы я сам захотел пойти в школу, захотел учиться. В итоге в 13 лет я учился в 4 классе. Сами, наверно, знаете, что такое 13 лет для мальчишек. Винил ли я себя за прогулы, за то, что дал повод забрать нас? Нет! Слишком уж абсурдны были остальные обвинения. Наверное, дома у нас был беспорядок: у нас всюду валялись книжки (мама любит читать и нам эту любовь привила), лежали какие-то газеты и т.д. Ненормальной или агрессивной ни у кого язык бы не повернулся ее назвать. Для меня и тогда, и сегодня все обвинения выглядят бредом».

«В квартире, конечно, было грязно, скорее, даже сильно заставлено всяким хламом, – признается Ольга. – Но ведь понятие «грязная квартира» относительно. Одно могу сказать точно: детей регулярно осматривал врач, и никаких последствий для их здоровья в амбулаторных картах поликлиники не значилось. А если это не влияет на здоровье детей, то кому какое дело, захламлена квартира или нет! Старший ребенок школу прогуливал, но на второй год никто его оставлять не собирался. А у нас даже родителей второгодников родительских прав не лишают (слава богу)… Что касается одежды и еды, то Марине действительно все помогали. Но это скорее заслуга ее характера. Когда она рассказывала о трудностях, ей очень хотелось помочь. Так что как только у кого-то избыток урожая овощей и фруктов, несли ей. Официально она не работала после того, как сгорел ее книжный ларек. Но ей помогали деньгами отец и брат».

Конечно, отзывы друзей и знакомых – это хорошо, но остается факт жестокого обращения с детьми и наблюдение у психиатра. Знакомые объясняют и это. (Марина переехала на юг России, и поэтому взять комментарии у нее не получилось).

Однажды Марина готовила борщ и попросила Сергея сходить за хлебом. О том, как могут препираться и огрызаться подростки, знает любой родитель, чье чадо переступило порог 12-летия. И как такие препирательства могут вывести из себя, родители тоже хорошо знают. Когда после финальной фразы «Тебе надо, сама и сходи» Сергей вознамерился выйти на улицу, рассерженная Марина кинула в него все, что в руках было, то есть свеклу и нож. Кинутый неприцельно нож никакой существенной травмы ребенку не нанес. Но перепугалась Марина страшно, побежала к соседям вызывать скорую, и всем (и соседям, и скорой) так и сообщила, что кинула в ребенка нож и попала! Приехавшие вскоре врачи на мамочку поругались: на месте травмы нечего было даже зеленкой обрабатывать, но о причинах вызова в соответствующие инстанции сообщили. Так и появился в биографии Марины факт жестокого обращения с детьми.

Не менее абсурдной выглядит история с психиатрами. Еще в своем подростковом возрасте Марина заметила, что ее все раздражает, к родителям она не испытывает былой любви и обожания, стала невнимательной и т.д. В наше время таких детей и подростков отводят к психологам. Но в то время психологов не было, и Марина по собственной инициативе отправилась к психиатрам. Называлось это добровольное лечение, и как показал на суде лечащий врач, выражалось в «общеукрепляющем лечении: специальных лечебных мероприятий не проводилось, и в каком-либо лечении она не нуждалась и не нуждается; расстройства психической деятельности никогда не обнаруживалось». Знакомые уверяют, что психиатр просто слушал обо всех Марининых неприятностях, поддерживал ее морально.

«Я проработала с детьми 35 лет, и опыт позволяет диагностировать семейные проблемы по детям, – рассказывает Найля Мейрманова, работавшая в те годы воспитателем отдела профилактики безнадзорности. – Это были домашние дети: опрятные, привыкшие к семейному уюту, с хорошо поставленной грамотной речью. Сразу было видно, что эти дети в помощи государства не нуждаются. Я больше общалась с Сергеем, да и сейчас регулярно говорю с ним, когда вижу его на остановке. Помню, каким он попал к нам: упитанный, добрый мальчишка, очень к себе располагающий».

На суде выступило множество свидетелей: родственники, друзья, соседи, воспитатель из детского сада и т.д. Но решающим оказалось выступление психиатра. Суд не нашел оснований для ограничения родительских прав.

«Перед вами когда-нибудь падали на колени с рыданиями и криком “благодетели мои”? При всех? – спрашивает меня Ольга. – Передо мной только однажды. Марина, как только после суда в коридор вышла. Но больше всего мне запомнилось даже не это, а когда Сергей по-детски наивно просил судью наказать милиционеров, которые так обошлись с его матерью. А я до сих пор жалею, что не выдвинула встречный иск о возмещении морального ущерба к одному из организаторов этой травли. 

«Если когда-нибудь вам дети из приюта или детского дома скажут, что им все равно, вернутся ли они к родителям, усыновят ли их, не верьте, – говорит мне Сергей. – Это такой механизм защитный, чтобы не было так больно, чтобы окружающие твою слабость не заметили. Я вот тоже через него прошел».

Сергей уверяет, что справиться со стрессом, полученным в 13 лет, ему помогли только тренировки: повезло с тренером, увлекся боевыми искусствами, а теперь он и сам занимается с мальчишками. Считается хорошим педагогом.

Паша, после того как вернулся к маме, еще долго восстанавливался. В детский сад он так и не смог вернуться: очень боялся отпускать маму. Да и сама Марина сына далеко от себя не отпускала. Он, как и старший брат, в школу пошел позже, был отличником. Постепенно жизнь этой семьи наладилась. Марина осуществила свою давнишнюю мечту – с младшим сыном переехала жить на юг в сельскую местность.

Одно решение и две такие разные истории, два принципиально разных результата: смерть двухлетней Евы и два симпатичных успешных парня. Детям, конечно, лучше всего жить с родителями, причем с родителями любящими и адекватными. Но так бывает не всегда. И порой, спасая детей от «неблагополучных родителей», так важно помнить не только случай Глотовых, но и семьи Марины.

 
Юлия Черная
Постоянный URL: http://academ.info/news/24480