Распечатать
17 июня 2013, 14:15 Анатолий Бурштейн: «Я обвинял население Академгородка в пассивности»

История Анатолия Бурштейна тесно связана с историей Академгородка: он был учредителем и президентом клуба-кафе «Под интегралом». Анатолий Израилевич написал множество воспоминаний о том времени и людях, ставших славой нашего района. Мы решили поговорить с Анатолием Бурштейном об общественной жизни Академгородка в советские годы. Он рассказал, что повлияло на закрытие клуба «Под интегралом» в 1968 году, и о Фестивале авторской песни, на котором выступал Александр Галич.

– Почему наука была так популярна в советское время?

– Учёные были привилегированным классом. Никто другой – ни артисты, ни инженеры – не мог сравняться с ними по положению в обществе.  В советских фильмах  у профессора, как правило, был коттедж, обслуга. Зарплата доктора наук была 600 рублей, младший научный сотрудник получал 120 рублей. И это было сильным стимулом. Государство вкладывало в науку непомерно большой процент денег. КПД от этих вложений был низок. Наука была не лучшим образом организована, однако те немногие, кто хотел и мог двигаться вперед, имели отличную возможность для этого. В наше время была популярна  песня с такими словами: «Нам наука сделать все сумеет, нам наука вспашет и посеет».

Профессор Румер рассказывал мне, что когда он был в шарашке, там  же пребывал Бартини – итальянский коммунист,  который продал все свои имения в Италии и приехал в Советский Союз. Там его и посадили. Представьте себе ситуацию: тюрьма, где работают над одним проектом. Туда приезжает Берия и дает банкет для привилегированных зеков. И вдруг встает Бартини и, обращаясь к Берии, говорит: «Лаврентий Палыч, разберитесь! Не виновен я». Лаврентий Павлович тоже встает из-за стола, приобнимает Бартини за плечо и говорит: «Канэшна, не виновен. Самолет в небо – ты на свободу». То есть наука развивалась еще и из-под палки. В худших случаях – в шарашках. 

– Чем Академгородок привлекал ученых?

– Когда в городке начал развиваться научный центр, туда хлынул поток молодых способных людей с периферии. В частности, у меня в лаборатории было несколько человек, приехавших из моего родного города – из Одессы. Они приехали по тем же причинам, что и я: на Украине был довольно сильный антисемитизм, пробиться там было невозможно. А в Сибири двери были открыты. Все-таки ученые в Академгородке обладали относительной независимостью. 

– В чем это выражалось?

– Например, в «Интеграле» регулярно проходили обсуждения наболевших острых вопросов общества. Совершенно открыто высказывались любые мнения безо всякой цензуры.  Я всегда старался обеспечить тыл. Когда я устраивал такие дискуссии, то непременно на них присутствовали корреспонденты либо «Комсомолки», либо «Литературной газеты», либо других органов из Москвы. Это была моя подстраховка: в центральной печати появлялся репортаж о том, какая интересная прошла дискуссия, и мы были защищены. Знаковая дискуссия «О социальной вялости интеллигенции» произошла в мае 1967 года накануне моего отъезда в Одессу. Я брал 4-месячный отпуск, чтобы писать докторскую, и не подготовился к  ней, как обычно. Мы только что получили помещение ТБК в свое распоряжение. Я ходил там с символической шпагой в руках и обвинял присутствующих и вообще население Академгородка в пассивности. И городок откликнулся. Один, например, просто вышел и сказал: «Вот вы меня обвиняете в том, что я так неактивен в общественной жизни. А я делаю науку, это мое призвание. А общественное отношение я выражаю на выборах – я голосую против коммунистической партии Советского Союза». Этого не надо было говорить:  в зале всегда были стукачи, которые следили за выступающими. Я даже это поощрял, их дело было держать двери и не впускать посторонних. Пусть лучше доносят свои, чем какие-то неизвестные люди. После этой дискуссии «Интеграл» закрыли. 

– Как это произошло?

– Его закрыли тихо.  Новый директор ДК «Москва» постановил забрать у нас все штаты. По существу это означало убийство клуба: на этих ставках были директор клуба, музыканты, радиорубка… После этого мы объявили о самороспуске, но я продолжал бороться. В декабре было принято решение о воссоздании клуба, выделении помещений – того самого помещения ТБК, где состоялась наша последняя дискуссия. И оставалось только получить последнюю подпись у дамы, которая командовала профсоюзным движением. Мы уже чувствовали себя полноправными хозяевами в помещении, пробили окошко в стене, чтобы продавать билеты – словом, навели свои порядки. В это время разразился фестиваль.

– Фестиваль авторской песни?

– Да, после этого стало ясно, что никакого помещения не будет. (Смеется). А идея создать фестиваль прошла мимо меня. Валера Меньшиков, который был главой альпинистского клуба, как-то был в Москве на общероссийском собрании активистов бардовской песни. И там родилась идея о том, чтобы провести фестиваль в Новосибирске, присутствовали Галич, Ким… «Интеграл» пользовался такой славой: за что ни возьмется, то сделает. Когда Валера рассказал об идее, я ее принял. Я уже был заражен бардовской песней. Это отдельная история, она началась гораздо раньше. За несколько лет до этого я был на концерте бардов клуба «Петроградская сторона» в Ленинграде и слушал выступления молодых людей, но они меня совершенно не трогали. Я в то время увлекался симфонической музыкой, джазовой, но никак не бардовской песней. Вдруг на сцену вышел Юрий Кукин и спел несколько песен. И тогда я прозрел. После концерта я зашел за кулисы и сказал ему: «Я вас приглашаю спеть в Академгородке в клубе «Интеграл». Тут подскочил Полоскин: «И меня, и меня!» – «И вас!» И он приехал первым. 

– Как вы поняли, что в городке хорошо примут бардовскую песню?

– Когда увидел, что в кинотеатре «Москва» выдавило стекла под давлением толпы, которая сбежалась послушать Полоскина. Тут я понял, что это всеобщее увлечение и на этом можно неплохо заработать. Нам приходилось думать о самоокупаемости, наш клуб находился на самообеспечении. Билеты стоили 50 копеек. Мы стали приглашать бардов, и многие у нас побывали, Юлий Ким в частности. После его концерта я ему сказал: «Что вы делаете, вы же профессиональный опереточный композитор». Он отнекивался, а потом занялся именно этим. Все эти концерты проходили нелитованными – невероятная история в Советском Союзе. На сцену выходили певцы, репертуара которых мы не знали.

– Бывали конфузы?

– Нет, никаких проблем! Все их концерты проходили на ура. Поэтому у меня не было сомнений в осуществимости Фестиваля бардовской песни. Мы делали все официально: пришли  в ЦК ВЛКСМ, рассказали об идее, попросили благословения и получили его. Но к намеченной дате что-то сорвалось, и мы лишь успели предупредить участников, что приезжать не надо. Но один бард из Украины то ли не получил, то ли пренебрег и приехал. Пришлось ему лично устраивать концерт в физической аудитории НГУ, где я читал свой курс молекулярной физики.  Я помню этот ужас: она была так набита, что я впервые испытал чувство клаустрофобии. 

– В какой атмосфере шла подготовка к фестивалю после роспуска «Интеграла»? Было тяжело его пробить?

– Мы перенесли фестиваль на март 1968 года, и в последнюю минуту ЦК ВКЛСМ отстранился, оставив нас в одиночестве. Хуже того, райком комсомола пошел против фестиваля. Основания были такие: песни не литованы. Мы ответили: «Ну и что, так было всегда». Но это было ненормально для Советского Союза. Наша наглость не знала меры, я закусил удила и пошел до конца. Мы собрались в клубе  «Гренада» втроем: я, мой заместитель и девушка, которая торговала билетами, заперлись в ванной комнате, и он рассказал: «По моим каналам стало известно, что компартия против фестиваля». Я решил: «Тогда надо продавать билеты, поставить перед фактом. Я беру на себя ответственность». Девушка распространила несколько тысяч билетов за один день перед совещанием в обкоме. Райком КПСС был в очень сложном положении: когда билеты на руках у нескольких тысяч людей, это скандальная история.  Райком партии боялся конфронтации с элитой Академгородка, которая поддерживала фестиваль.

– Чем вам запомнился концерт?

– На фестивале выступил Галич, все его песни были антисоветскими. Это был единственный случай, когда он открыто пел перед советской аудиторией. Его хорошо принимали, он был широко известен в стране. После песни, посвященной Пастернаку,  весь зал встал единодушно. Перед выступлением Галича мы устраивали посиделки на квартире Геры Безносова. Я прослушивал его репертуар и пытался выбрать удобоваримые песни для концерта. Он соглашался на все, а потом вышел на сцену и спел все, что хотел.

Справка Academ.info

Бурштейн Анатолий Израилевич (1937) окончил физико-математический факультет Одесского университета (1957). В 1958 – 1993 годах работал в Институте химической кинетики и горения Сибирского отделения АН СССР, доктор физико-математических наук. В 1961 – 1991 годах преподавал в НГУ. Принимал активное участие в общественной жизни новосибирского Академгородка. Президент клуба-кафе «Под интегралом» НГУ (1963 – 1968). Репатриировался в Израиль в 1991 году. С 1993 года – профессор химии Вейцмановского института в Реховоте. (Wikipedia.org)

 
Мария Каргаполова
Постоянный URL: http://academ.info/news/24661