Распечатать
21 августа 2013, 15:27 Как ломалась «вертикаль»

Очередная годовщина августовских событий 1991 года, послуживших прологом к развалу Советского Союза, вновь привлекает наше внимание. О том, как ржавела и ломалась государственная «вертикаль» СССР, и о событиях августа 1991 г. рассказывает Владимир Шумилов, занимавший в 1991 г. пост второго секретаря новосибирского обкома КПСС. В 90-е годы Владимир Шумилов руководил Ленинским районом, а в нулевых годах был первым вице-мэром г. Новосибирска. 

– Владимир Николаевич, в середине 80-х годов вы были первым секретарем Ленинского райкома КПСС. Скажите, как среднее звено партийных руководителей восприняло Горбачева?

– Мы искренне обрадовались, когда весной 1985 года к власти пришел Горбачев. К тому времени и у руководителей разного уровня, да и у народа в целом было полное ощущение тупика, в который завели страну. В начале 80-х годов развитие экономики затормозилось. Душила сверхцентрализация. За любой мелочью надо было ехать в Москву и там выпрашивать деньги. 

Оборотная сторона сверхцентрализации – дефицит товаров широкого потребления. Например, «Сибсельмаш» выпускал кухонные гарнитуры. За ними очередь была даже внутри завода. И еще не всем давали, а только передовикам производства и приближенным к руководству людям. Завод «Точмаш» выпускал магнитофоны. Их в 60-е годы можно было свободно купить в магазинах, а к концу 80-х – только на заводе. Летчики «Аэрофлота» приезжали на «Точмаш», закупали их десятками для нелегальной перепродажи (ее тогда называли спекуляцией и давали несколько лет колонии по уголовной статье). Такой же острый дефицит был и на продовольственные товары.

Вообще, много было необдуманных, противоречащих друг другу решений. Много показухи, за которой ничего не стояло. Поэтому приход Горбачева был встречен с удовлетворением и до 1987 г. у нас была полная уверенность, что все идет нормально и что мы вот-вот свернем на правильный путь. 

– А какой путь вы тогда считали правильным?

– Понимание, куда надо двигаться стране, рождалось постепенно из опыта 70 – 80-х годов. Директора промышленных предприятий мечтали о децентрализации управления, о хозяйственной самостоятельности. Сама собой напрашивалась мысль о новом НЭПе. На практике это значило оставить за государством управление стратегически важными отраслями и предприятиями: оборонка, транспорт, связь, энергетика, а всем остальным дать хозяйственную самостоятельность и возможность работать, ориентируясь на спрос, то есть на рынок. Это не меняло социалистического характера государства, ведь все завоевания социализма должны были при этом сохраниться. И, что особенно важно, у страны был уже опыт успешного проведения такой политики в 1921 – 1927 гг.

– Вы сказали, что верили Горбачеву до 1987 г., а что произошло потом?

– В 1987 году Горбачев объявил о начале перестройки. До этого говорили только об ускорении, что, в общем-то, было понятно. А что такое перестройка? С одной стороны, речь шла об узаконении индивидуальной частной деятельности, о создании кооперативов, о расширении экономической самостоятельности предприятий и так далее. Вроде бы хорошо! Но, с другой стороны, гласность и демократизация (в том числе и на производстве, где она была совершенно не нужна) взбудоражили народ. Мгновенно вылезла целая куча социальных проблем. Люди стали свободно собираться на митинги, давить на власть, выдвигать различные требования, многие из которых были неисполнимы или неразумны. К примеру, после взрыва на Чернобыльской АЭС (1986) на первый план выдвинулись экологические проблемы. Сразу было закрыто около 200 промышленных предприятий, загрязнявших окружающую среду. Но ведь это были крупные сырьевые предприятия, снабжавшие тысячи других предприятий в стране, которые из-за этого тоже пострадали, как и десятки тысяч рабочих. 

Власть, под давлением снизу, шла на популистские решения. Горьким примером служит история строительства в Новосибирске третьего моста через Обь. Его должны были начать строить в 1987 г. Уже деньги на строительство были выделены и поступили в город. Но тут начались митинги протеста – дескать, строительство моста заденет часть Бугринской рощи и от этого пострадает экология. Потом выяснилось, что на самом деле строительство заденет участок, где у людей были свои огороды. Поэтому они и начали возмущаться. Оглядываясь назад, мы понимаем, что надо было их успокоить и начать возводить опоры. Но облисполком пошел на попятную. Строительство было остановлено. Якобы временно. А это «временно» в итоге продлилось 25 лет. И теперь ввод третьего моста, к сожалению, не даст большого эффекта в плане разрешения транспортного коллапса в городе. 

Начиная с 1987 г. мы начали приходить к пониманию, что Горбачев не тот лидер, который нам нужен. Это стало ясно окончательно на XXVIII съезде КПСС в 1990 году. Именно тогда мы поняли, куда гнет Горбачев…

– Куда же?

– Он, видимо, решил, что надо идти чисто по западному пути развития, полностью отказавшись от всего, что было создано за 70 лет истории Советского Союза. Но как именно это сделать, как перейти на западный путь развития, Горбачев, конечно, не знал. Да и никто не знал тогда – ни Ельцин, ни Гайдар. Горбачев шел ощупью, хитрил со всеми, никому не говорил, что у него на уме. Он пригласил тогда в страну Василия Леонтьева, известного американского экономиста русского происхождения, который поднимал южнокорейскую экономику. Леонтьев проанализировал состояние российской экономики и пришел к выводу, что в целом она сильная и жизнеспособная, но требуется добавить, образно говоря, рыночного ветра в ее паруса. То есть Леонтьев сказал то же, что говорили руководители наших предприятий. Горбачеву это не понравилось. Леонтьева он отослал обратно, а его записку положил под сукно. 

– Так что же произошло на XXVIII съезде КПСС?

– К тому времени страна уже пошла вразнос. Вместе с «комсомольскими» кооперативами появился своего рода рынок, но одновременно появилась и безработица, росли тревога и неуверенность в будущем. Все чувствовали, что делается что-то не то. А Горбачев на съезде говорил и говорил, как ни в чем не бывало, всякую отвлеченную ерунду, не имеющую отношения к реальным проблемам, с которыми мы сталкивались на местах. 

На съезде значительную часть делегатов составляли первые секретари райкомов и горкомов, то есть руководители, которые ближе всего стояли к народу. Мы понимали, что люди хотят определенности, хотят понять, наконец, куда же ведет страну Горбачев. Ну, вот мы и потребовали проведения отдельной встречи с генсеком. Горбачев согласился. Но когда ему начали задавать вопросы, он резко их прервал: «Подождите!». И опять завел свою шарманку – о перестройке, о ее важности и т.п. Стоит на трибуне – и балаболит, и балаболит, и балаболит. Тут ребята, кто посмелее, обращаются к нему: «Михаил Сергеевич, мы согласны со всем, что вы говорите, но люди задают вопросы…». Он заершился: «Какие еще вопросы? Вы что, не понимаете? Вам столько документов направили!..». Ему говорят: «Но мы же пришли, чтобы с вами диалог провести». – «Ах, так вы еще мне условия ставите! Я тогда ухожу». Обиделся, как красна девица, встал и ушел за кулисы. Мы сидим в недоумении. За Горбачевым побежали, уговорили, уломали. Смотрим,  возвращается. «Ну что ж, продолжим. Какие вы хотели задать вопросы?». Ему задали какой-то вопрос, а он, вместо того чтобы ответить, опять в свое краснобайство ударился. Тут уж мы поняли, что  бесполезно: ничего мы от него не добьемся. И народ начал потихоньку уходить из зала. 

Вот тогда и пришла к нам уверенность, что Горбачев страну прошлепает. Правда, мы не ожидали, что это произойдет так быстро и круто. Здесь, конечно, Ельцин сыграл роль…

– В 1990 году начался массовый выход из партии, а партийное руководство побежало из обкомов, горкомов и райкомов трудоустраиваться в советские органы власти. Вы же, наоборот, не только остались в партии, но и перешли работать в новосибирский обком. Почему?

– Горбачев запретил совмещать партийные должности с должностями в исполнительных органах власти региональных и местных советов. И перед нами, партийными руководителями, которые одновременно возглавляли советы разного уровня, встал выбор: оставаться в партии, наверняка зная, что впереди ждет конец, либо переходить в исполкомы. 

Помню, было какое-то совещание, которое проводил по этому вопросу Виталий Муха, тогда еще первый секретарь новосибирского обкома КПСС. После совещания первые секретари городских райкомов решили собраться у меня – обсудить, что делать. Я говорю: переходите в советы. Там реальная власть. Меня спрашивают: «А ты?». А я к тому времени уже принял решение и решил остаться в партии, потому что не хотелось никуда бежать, спасать свою шкуру. Уж погибать, думал я, так хотя бы с достоинством. 

Вскоре начались выборы первого секретаря новосибирского обкома КПСС. Мне говорят: раз ты остался в партии, то иди на выборы! Участвовать в выборах мне не хотелось, тем более что Муха, который хоть и ушел тогда с поста первого секретаря, но все же оставался наиболее влиятельным человеком в парторганизации. А он поддержал кандидатуру Владимира Миндолина из Академгородка. И все об этом знали. Но, раз мою кандидатуру выдвинули, я решил не отпираться. Все равно, думал, Миндолин победит, и я буду работать у себя в районе, а потом, когда все кончится, уйду на завод.

Поначалу вроде так и получалось. Миндолин победил, я оказался на втором месте. Но где-то через полмесяца, дело было не то 30, не то 31 декабря 1990 г., Владимир Александрович мне звонит и спрашивает: «Ты можешь подъехать ко мне?». Приехал. И тут он меня просит занять должность второго секретаря. Было понятно, что Миндолину трудно работать с городскими парторганизациями, где его плохо знали. А у меня как раз в городе была сильная поддержка. Правда, к тому времени парткомы на предприятиях уже были ликвидированы и никакого реального влияния на промышленность и городские учреждения мы не имели. В общем, он меня уговорил, хотя для нас обоих было ясно, что все это ненадолго и что скоро все кончится. Вот так мы и подошли к финалу…

– Какие у вас были планы? Чем занималось областное партийное  руководство до августа 1991 года?

– Настроение было ужасное. Муха ушел в облиспоком и сразу же дистанцировался от партии. Даже на пленумы обкома почти не ходил. Рычагов влияния на социально-экономические процессы, проходящие в области, у нас уже не было. Оставались выборы, которых в то время было множество. Ездили по области, собирали людей, пытались влиять на ситуацию через них.

Весной 1991 г. начались выборы президента Российской Федерации. Партия поддерживала кандидатуру Николая Рыжкова, бывшего председателя Совета министров СССР, против Бориса Ельцина. Дело было заведомо безнадежное. Рыжкова к тому времени дискредитировали в глазах народа почти до нуля. А популярность Ельцина взлетела до небес. Нам было понятно, что Ельцин уже взял курс на демонтаж социализма, только более радикальный и быстрый, чем готовил Горбачев. И вот мы ездили по области, встречались с избирателями и честно говорили им: вы хотите голосовать за Ельцина? Хорошо. Но имейте в виду, что вы потеряете все: гарантию работы, бесплатное образование, бесплатную медицину, пенсии, сбережения. И никто нам не верил. Смеялись: «Вы тут сказки рассказываете, а все продукты по талонам. Нам нужен капитализм!». Нужен – получите…

Потом, в девяностые годы, когда я работал на заводе им. Чкалова и слушал, как народ костерит Ельцина, я иногда спрашивал людей: так что ж вы за него голосовали? Они хором: «Не голосовали мы!». Ну, конечно, в середине девяностых, кого ни спросишь, отвечал: «Я не голосовал за Ельцина!». А как же он тогда 60 % набрал на выборах? На тех выборах, которые были кристально честными и предельно демократическими…

– 1990 – 1991 годы – пик продовольственного кризиса. Что, товаров действительно не было или же кризис был в какой-то мере создан искусственно?

– Это был в большей мере искусственный кризис – результат близорукого популизма Горбачева. Он все боялся цены поднять и расширял номенклатуру товаров, которые выдавались по талонам, тем самым провоцируя рост дефицита. А надо было дать экономическую свободу совхозам и не бояться временного повышения цен. 

– Но ведь уже работали кооперативы. Почему они не вытащили ситуацию?

– Кооперативы были в основном торговыми, а не производственными и действовали только в городах. Кроме того, государство жестко регулировало цены на продукты питания, искусственно держа их на низком уровне. В результате цены не росли, но и товаров не было. Надо было дать совхозам свободу ценообразования, и ситуация бы очень быстро исправилась даже без необходимости разваливать эти совхозы. Конечно, поначалу цены бы прыгнули в два-три раза. Но, думаю, не так, как они прыгнули потом, в период шоковой терапии. 

– Как развивались события 19 августа в Новосибирске? 

– После выборов президента РФ начался период отпусков. Ушел в отпуск Миндолин, ушел в отпуск секретарь по идеологии. Мы остались в городе вдвоем с Владимиром Саблиным, секретарем по сельскому хозяйству. Но тут и его вызвали в Москву на совещание. 

Утром 19 августа я поехал в Ленинский район на какую-то стройку. И вот, подъезжая к площади Маркса, услышал, как по радио передают обращение ГКЧП к народу о том, что Горбачев не может исполнять свои президентские обязанности по болезни, ну и так далее. У меня как гора с плеч упала: слава богу, думаю, убрали этого болтуна! Говорю водителю: «Разворачивайся, едем в обком». 

Не успел войти в рабочий кабинет, ко мне заходит Виктор Юкечев, главный редактор «Сибирской газеты», и спрашивает: как вы относитесь к тому, что произошло? А у меня еще никакой информации, кроме радиообращения ГКЧП, не было. Я и выдал ему, что чувствовал в тот момент. Юкечев опубликовал мое короткое интервью. Отсюда и пошла легенда, будто бы я поддерживаю ГКЧП.  

Вечером, когда страна увидела пресс-конференцию руководителей ГКЧП, увидела эти трясущиеся руки Геннадия Янаева (вице-президент СССР), услышала, как мямлит Крючков (руководитель КГБ), стало ясно: лидера у них нет. Нет человека, который бы принял ответственность за страну. Ну, а когда на следующий день начались митинги, уже не было никаких сомнений в том, что дело ГКЧП проиграно. 

А следующим утром (20 августа) Муха созвал закрытое совещание у себя в кабинете на Красном проспекте. Там были командующий Сибирским военным округом Пьянков, начальник КГБ по Новосибирской области Фролов и я. Никакой дополнительной информации, кроме той, что была известна всем из СМИ, у Мухи не было. Не было ее и у других участников совещания. Во всяком случае, никто такой информацией не делился. Муха призвал нас не дергаться, сохранять спокойствие, обеспечивать общественный порядок в области и в городе и ждать развития событий в Москве. Никто из участников совещания против этой позиции не возражал. 

– Вам приходили какие-нибудь распоряжения из ЦК КПСС или из ГКЧП?

– Никаких. И 19, и 20 августа я многократно звонил по ВЧ (правительственная связь) в Москву, пытаясь выяснить обстановку. Но никого из секретарей ЦК не было на месте. Смог дозвониться только до председателя Гостелерадио Кравченко, который на мой вопрос «Что происходит?» ответил: «Я сам ничего не знаю и уже ничем не управляю». Дозвонился также и до Саблина. Он мне сказал, что здание ЦК пусто, что никого нет и он толком не знает, что происходит в столице. Я попросил его вернуться в Новосибирск, понимая, что там ему делать совершенно нечего. 

Мне постоянно шли звонки от секретарей райкомов города и области. Я отвечал, что никаких сигналов из центрального партийного аппарата нет и что вся информация в телевизоре. Люди были настроены по-разному. Одни радовались, другие нет. Городское партийное руководство во главе с первым секретарем Анатолием Масловым вообще куда-то пропало и затаилось. 

– Новосибирский обком КПСС принимал какие-нибудь решения в поддержку ГКЧП?

– Я каждый день собирал бюро обкома (тех, кто находился в городе и не боялся прийти), рассказывал о том, что мне было известно. Но никаких решений мы не принимали, потому что не видели, кого поддерживать. Ведь даже в тот момент мы не думали, что результатом этих событий будет развал Союза. В принципе, мы готовы были смириться и с Ельциным, если бы ГКЧП ему  отдало власть над страной. Но, когда стало ясно, что ГКЧП выступает против Ельцина, общая картина вероятного развития событий расплылась. Ближайшее будущее стало невозможно предугадать. Еще через сутки все было кончено. Так называемый путч был подавлен, вступил в действие указ Ельцина о запрете КПСС, униженный и фактически потерявший власть Горбачев был привезен в Москву. Началась краткая история развала Советского Союза. 

– Владимир Николаевич, сегодня можно услышать от разных людей, что нынешнее положение в России напоминает конец 80-х годов. Нарастает ощущение опасности вторичного развала страны. У вас оно есть? И что, по вашему мнению, требуется для устранения такой опасности?

– К сожалению, такое ощущение есть. Нынешнее руководство страны повторяет, на мой взгляд, некоторые ошибки советского руководства. Я имею в виду, например, излишнюю централизацию управления. Что в государственном управлении, что в бизнесе – опять все сконцентрировано в Москве. Для решения любого, даже относительно мелкого вопроса  надо ехать туда с челобитной.  

И опять, как в ранние и поздние советские времена, человек – на последнем месте. Был период, в 60 – 70-е годы, я его хорошо помню, когда у людей, особенно у молодежи, дух захватывало от перспектив, которые перед нами открывались. Иди в любой вуз, учись бесплатно. Все тебе условия. Спорт? Пожалуйста! Здоровье поправить? Пожалуйста! С парашютом хочешь прыгать? На самолете летать? Пожалуйста! И все бесплатно, только прояви желание. Работа? Завались работы! В любую точку страны тебе дадут распределение…

Потом все это куда-то ушло. Надо было освободительные движения и революционные режимы в третьих странах мира подкармливать, участвовать в гонке вооружений, выбрасывать огромные средства на поддержку левых партий в развитых странах и так далее, и тому подобное. Сейчас, к сожалению, тенденция та же. Тратимся на престиж, на видимость, а о человеке снова забыли. Все это, рано или поздно, может кончиться плохо – так же, как в августе 1991 года закончился великий советский проект. 

Игорь Лихоманов
Постоянный URL: http://academ.info/news/25361