Летом 1986 года я поступил на историческое отделение Гуманитарного факультета НГУ. Вообще я намеревался подать документы на философский факультет Свердловского университета. Но в то время для поступления на две специальности (история КПСС и философия) требовалась рекомендация Обкома КПСС. А чтобы ее добыть, нужно было заручиться характеристикой первичной партийной организации. Парторг НПО «Карболит», где я работал после службы в армии, отказалась дать мне рекомендацию. Пришлось вместо философии в Свердловске идти изучать историю в Новосибирске.
На втором курсе я задумался о специализации и, желая осуществить прежнюю мечту, обратился к заведующему кафедрой философии Владимиру Фофанову. Он согласился меня взять, но вяло и без интереса. Некоторое время я проявлял инициативу, но вскоре понял, что ничего не выйдет. Мы даже тему диплома не могли согласовать, не говоря о большем. В то время аспирантом у Фофанова был Григорий Голосов – с ним у меня сложились доверительные отношения. Если не ошибаюсь, он и отсоветовал мне тянуть дальше эту волынку.
На третьем курсе все студенты были обязаны найти научных руководителей и определиться с темами дипломов. Я не колебался в выборе периода отечественной истории, которым хотел бы заниматься. Со школьных лет меня увлекала история революционного движения в России. Смутное недовольство периодом брежневского «застоя» на рубеже 1970/1980-х годов у многих советских юношей, далеких от столичных и диссидентских кругов, рождало несколько экзальтированное увлечение революционными идеями. Литература и кинематограф разжигали в нас революционную романтику на контрасте с унылым официозом позднесоветской действительности.
В армии один из сослуживцев, чьего отца уволили с военно-морского флота за идеологические прегрешения, рассказывал мне все, что вычитал из «самиздата» и услыхал из «вражеских голосов». У меня не было оснований ему не верить, но хотелось и самому разобраться в том, что было и чего не было.
Поэтому, вернувшись из армии, я засел в библиотеке и написал первую в своей жизни научную работу, опираясь на единственный исторический источник – Полное Собрание сочинений Ленина. Каждый том содержал приложение с перечнем всех упомянутых в нем людей и их краткие биографии. Меня интересовали, в первую очередь, годы жизни. Я составил длинный список партийных деятелей, чья жизнь окончилась в 1937-1939 годах, и получил представление о масштабе репрессий в ВКП(б). Зацепило меня в этом списке большое количество еврейских фамилий. Я ни секунды не был антисемитом, но выявленный факт требовал объяснений.
Советский период отечественной истории на гумфаке читали три преподавателя. Мне надо было обратиться с просьбой о научном руководстве к кому-то из них.
Сергей Александрович Красильников с первых занятий покорил нас редкой открытостью и доброжелательностью. Его лекции походили скорее на разговоры о проблемных вопросах советской истории, чем на привычный формат исторического нарратива, где события излагаются в строгой последовательности. Вероятно, это был правильный шаг в условиях, когда историческая наука только-только получала возможность изучать недавнее прошлое без идеологических «вериг» и «фильтров».
Как раз в это время в СССР была издана тиражом 150 тысяч экземпляров книга Стивена Коэна о Бухарине. Мы узнали о ней из лекций Красильникова. Я быстро ее раздобыл и прочитал едва ли не за сутки. Надо заметить, что Коэн был, как я сейчас думаю, не вполне объективен в отношении к своему герою. Но тогда, под влиянием его книги, а также и под влиянием отзывов Сергея Александровича, я испытал своего рода «влюбленность» в этого исторического деятеля. Чтение Коэна, а затем и работ Бухарина, изданных в 1989 годах, пробудило у меня интерес к вопросам государственного строительства и социально-экономической политики большевиков. Несмотря на мое в целом негативное отношение к советскому строю, я тогда не мог изжить восхищения энергией и «длинной волей» большевиков, а также размахом и смелостью их замыслов.
История СССР виделась мне как чередование двух моделей организации социалистического общества. Одна («административно-командная», как тогда ее называли) сложилась в период «военного коммунизма», другая – в период НЭПа. И уж если разбираться в них досконально, думал я, то надо начинать с первой. Основой политики военного коммунизма были продразверстка, система внеэкономического принуждения к труду, национализация предприятий, концентрация ресурсов и система их распределения. Если о продразверстке и национализации были написаны горы литературы, то о системе внеэкономического принуждения к труду (трудовые повинности, трудовые армии) говорилось мало. Так у меня родилась тема дипломной работы. Я пришел к Сергею Александровичу с просьбой стать моим научным руководителем. Он согласился.
Красильников предоставил мне полную свободу. Он так деликатно и ненавязчиво «вел», что казалось, будто «едешь» самостоятельно. Впрочем, в НГУ в те годы (не знаю, как сейчас) у научных руководителей не было принято стоять над душой у студентов и контролировать каждый шаг в написании диплома. Считалось, что если ты добрался до четвертого-пятого курсов, то готов работать самостоятельно.
В немыслимой круговерти тех лет мне было трудно сосредоточиться на каком-то одном деле – вокруг было столько всего!.. Издательства принялись массовыми тиражами печатать «запрещенку». В НГУ часто приезжали известные советские ученые. Все ждали, что вот-вот власти откроют границы.
Жажда все увидеть, все узнать, во всем поучаствовать отвлекала от работы над дипломом. Все-таки летом 1990 года я прочно засел в архиве и принялся «копать». Поначалу архивная работа меня раздражала. Я работал с фондом Сибревкома. Бывало, закажешь по описи какое-нибудь дело, тебе принесут коробку, а в ней 90%, а то и все 100% вообще не относятся к твоей теме. И время, что ты в ней рылся, будет потрачено впустую. Но постепенно я втянулся и даже стал получать удовольствие. Документы порой находились интересные. Как-то мне попался рапорт некоего прапорщика Белынского. В 1904 году российский Генштаб направил его под видом купца в Горный Алтай, где в это время появилась новая религия Белого Бурхана. Обеспокоенные власти увидели в этом происки иностранных спецслужб (английских или японских) и решили выяснить, что к чему.
Потом я наткнулся на документы о «деле» атамана Кайгородова. В 1919 году, когда колчаковская армия покатилась на восток, отряд алтайских казаков под командой Кайгородова вернулся в свои станицы. Согласно рапортам, с ними шел караван из 20 верблюдов, перевозивших награбленные ценности. Руководство Сибревкома направило отряд чоновцев с приказом захватить эти ценности. На рассвете бойцы окружили станицу и повели атаку. Кайгородов выскочил из избы через окошко, но был застрелен в спину. К великому разочарованию командования никаких ценностей не нашли. Возникла версия, что казачки припрятали золотишко где-то в тайге. Осенью 1990 года я описал эту историю в газете «Вечерний Новосибирск». Тремя годами позже меня нашли алтайские кладоискатели и приперли к стенке: «где золото Кайгородова?». Оказалось, что моя статья каким-то образом дошла до них, и там возникло целое общество «кайгородовцев», посвятивших себя поискам его зарытых сокровищ. Возможно, кто-то и до сих пор их ищет…
Весной 1990 года ко мне обратился молодой геолог Юферев с просьбой помочь опубликовать воспоминания его деда. Он вручил мне тяжеленный рукописный фолиант, который почти три десятка лет хранился в их семье. Его дед, инженер по образованию, был довольно крупным чиновником сначала в царской, а потом и в советской России. Когда начались преследования и аресты «буржуазных спецов», он был арестован, осужден и приговорен к расстрелу, замененному на 10 лет лагерей. Вышел досрочно и вновь был арестован в 1937 году. Теперь ему пришлось мотать весь срок «от звонка до звонка». В начале 1960-х годов Юферев описал историю своей жизни.
Ценность воспоминаний была несомненной. Я рассказал о них Красильникову. Как раз в это время Сергей Александрович готовил к печати сборник «Возвращение памяти», содержавший, помимо научных статей и документов, также и воспоминания репрессированных. Он предложил мне сделать выборку из рукописи Юферева и написать предисловие к ней. Сборник вышел в 1991 году. Это была моя первая публикация.
Весной 1991 года диплом наконец-то был готов. Как я сейчас вижу, он был в целом не хуже других, правда, с некоторыми хулиганскими «вывертами». Учился я хорошо и вполне мог ожидать отличную оценку на защите. Мне «светила» аспирантура, я выбрал тему для будущей кандидатской. Но неожиданно все полетело к чертям. Рецензентом на защите выступил Владимир Иванович Шишкин. Он не просто разгромил мою работу, а потребовал (кажется, впервые за всю историю гумфака) поставить мне двойку и выгнать «с волчьим билетом». Могу лишь догадываться о причинах такой агрессивной атаки. Красильников добился, чтобы мне поставили четверку, но об аспирантуре можно было забыть. Сегодня, когда прошло больше 30 лет, я могу только поблагодарить Шишкина. Не будь той «катастрофы», я потратил бы годы на работу, утратившую всякий научный интерес и актуальность. Но тогда мне все виделось иначе.
Красильников посоветовал на основе диплома подготовить научную статью и в 1991 году помог мне опубликовать ее в журнале «ЭКО». В стране начались рыночные реформы. Заговорили о приватизации, а у меня уже накопился материал по работе Сибирской плановой комиссии, которая осуществляла приватизацию национализированной промышленности в начале 1920-х годов. Наивно полагая, что опыт той, первой приватизации будет полезен в условиях перехода к рынку, я подготовил и опубликовал в «ЭКО» статью под названием «Начало планирования в Сибири», посвященную этому вопросу. Но скоро выяснилось, что российским приватизаторам 1990-х годов глубоко наплевать на опыт НЭПа. Им гораздо раньше воспользовались китайцы.
«Писать» историю, в то время, когда она «делается» на твоих глазах, в начале 1990-х годов, мне стало скучно. Кроме того, возникла проблема физического выживания. И в 1993 году я принял предложение друзей перейти в журналистику.
В последующие 20 лет мы с Сергеем Александровичем, кажется, не встречались, хотя я всегда интересовался его научной деятельностью. В 2013 году я вернулся в Новосибирск и получил работу в вузе. Участие в различных научных конференциях позволило после долгого перерыва возобновить личные отношения с Красильниковым.
В год его 75-летия хочу выразить глубокую признательность своему Учителю и пожелать ему долгой и плодотворной жизни. Сергей Александрович был и остается для меня образцом настоящего ученого, которому хочется подражать в целеустремленности, порядочности, доброжелательности к людям, скромности и в то же время твердой решимости следовать принципам справедливости и чести.
