Кандидат химических наук рассказала «Академ.Инфо», какие направления научной деятельности сейчас в топе, чем новые поколения студентов НГУ отличаются от предыдущих, какова самая актуальная проблема научной молодежи, и как аресты ученых могут повлиять на настроения в научном сообществе.
– Елизавета Викторовна, вы – председатель Совета молодых ученых. Что это за орган, для чего создавался?
– Совет научной молодежи – это общественный орган, созданный когда-то еще при Лаврентьеве с целью объединения молодых ученых. Возглавляли его кандидаты наук, молодые ученые до 35 лет. Совет молодых ученых при СО РАН состоял из председателей Советов научной молодежи институтов – их избирает молодежный коллектив на два-три года, а они уже выбирают себе председателя, который входит в состав президиума СО РАН с правом совещательного голоса.
Основные направления, по которым сосредоточена работа совета – это экспертная и организационная деятельность. Раньше Совет научной молодежи был частью Сибирского отделения РАН, которое руководило им, имело влияние, выделяло финансирование. Но после реформы Академии в 2013 году наш совет фактически лишился юридического статуса и финансирования, поэтому в настоящее время вся деятельность совета ведется на волонтерских началах. Такой нонсенс: Сибирское отделение и сами институты никак не связаны друг с другом.
Номинально мы остаемся при президиуме СО РАН, но этим все ограничивается, хотя его руководство позитивно настроено на общение с нами.
Также Совет научной молодежи активно взаимодействует с различными органами власти: Правительством Новосибирской области, мэрией города Новосибирска, депутатами различных уровней – для решения проблем молодых ученых на законодательном уровне. И это взаимодействие никогда не заканчивается простыми запросами, как правило, по каждому вопросу работа ведется до получения желаемого результата. Обычно это длительный процесс, требующий погружения в проблематику и затрат времени.
– Может ли молодой ученый обратиться в Совет за помощью? И какие это в основном проблемы?
– Конечно, помимо текущей деятельности, у нас бывают и индивидуальные обращения. Жилье сегодня (и, наверное, во все времена) – самая значимая проблема. Ведь когда мы говорим про привлечение молодых ученых в науку и закрепление их в России – а была также проблема их миграции и внутри страны в крупные города из регионов – то именно жилье считается основным фактором. Молодые ученые, получая жилищные сертификаты, подписывают обязательство отработать в определенном институте в течение пяти лет.
В последнее время ввели послабление: человек может уволиться по собственному желанию из одной научной организации, если в течение трех месяцев устроится в другую, подведомственную министерству. Обычно такие переходы случаются внутри одного региона. Им способствуют гранты российского научного фонда: создаются различные молодежные лаборатории, коллаборации, и человек переходит для работы из одного института в другой. Раньше такие маневры воспринимались как нарушения, но сейчас это допустимо: в научном обществе культивируется мобильность, а это помогает ее продвигать.
Кстати, самые мобильные – те, кто приехал учиться в Академгородок из других городов, жили в общежитиях вузов. От родителей они давно уехали, сепарация случилась. После защиты кандидатской диссертации квантового скачка в доходах не происходит, общежитие аспирантское более не положено, возраст подходит к созданию семьи – если они получают предложение о работе из другого региона, то не задумываясь берут чемодан и едут на вокзал. Сделать так психологически сложнее, когда тут есть свое жилье и налажен быт.
– Как обстоят дела с выдачей таких сертификатов, есть ли на них очередь?
– Очереди нет – это вообще неправильное слово, хотя термин периодически возникает: он советский, впитанный с молоком матери. Мера поддержки работает в таком ключе, что если человек показывает свою нуждаемость и соответствует критериям программы поддержки, то при заявлении ему выдают сертификат. Получить его вполне реально.
Другое дело, что некоторые институты несколько вольно относились к трудоустройству молодых ученых, устраивая их, например, на инженерные ставки. А когда молодой ученый задумывался о сертификате, выяснялось, что научного стажа у человека нет (инженеры не относятся к научным работникам). Лояльные руководители изменили свою политику по этому вопросу – сейчас даже аспирантов устраивают на должности младших научных сотрудников, чтобы у них копился научный стаж.
В прошлом году, когда всем нуждающимся сертификатов не хватало, правительство РФ в сотрудничестве с министерствами выделило дополнительный миллиард рублей на эту программу. В итоге все нуждающиеся сертификаты получили.
– Каков сегодня средний возраст ученых в СО РАН?
– Есть тенденция к снижению возраста. Например, в Институте неорганической химии он приближается к 40 годам – в том числе из-за устройства аспирантов на должности научных сотрудников. В президиуме эти цифры несколько больше – в разных науках возраст отличается, но все равно он около 45 лет. Хотя в 2000-х годах эта цифра была порядка 60 лет – возраст почтенный, молодежи практически не было.
40 лет – идеальная цифра. Это значит, что есть равное количество как молодых, так и опытных специалистов. Важно, чтобы сохранялись научные школы, и опыт передавался от более опытных коллег молодым исследователям.
– Недавние аресты ученых, санкции оказали влияние на моральный дух научной молодежи?
– Это больные вопросы настоящего времени, последний год Совет активно над ними работает. Мгновенный эффект от всего этого уже есть: некоторые молодые ученые оставили научную деятельность. Но все-таки играет роль совокупность факторов: всегда есть некая последняя капля, после которой мы принимаем решение. Вероятно, у человека уже было накопленное неудовлетворение деятельностью, пул проблем или определенные семейные обстоятельства.
Сомневаюсь, что эти факторы сами по себе могут влиять – это игра вдолгую. Эффект мы увидим лет через 10 – именно столько нужно, чтобы вырастить из вчерашнего школьника кандидата наук. Если через этот период мы обнаружим недостаток молодых ученых, значит, сегодняшние события сказались на их решении связать жизнь с наукой.
– Какие направления актуальны для тех, кто сегодня как раз выбирает сферу научной деятельности?
– Считаю, что генетика, генная инженерия, расшифровка человеческого генома – топовые научные направления сегодня. На основании этих знаний в дальнейшем можно будет лечить заболевания, которые до сих пор считались неизлечимыми. Уже сейчас генетика помогает ставить правильные диагнозы, что 15-20 лет назад было невозможно. Речь идет о персонифицированной медицине: в каждом случае нужен индивидуальный подход, помогающий установить наличие генной «поломки». Это стык фундаментальной науки и прикладной. Вообще актуально все, что связано с качеством человеческой жизни: это и медицина, и продовольственная безопасность, и химия во всех ее проявлениях, энергетика и т.д.
Еще одна тенденция нашего времени: мы все сейчас в цифре. Наш телефон порой важнее паспорта – там хранится огромный объем информации о нас. Если попасть на фишинговую ссылку или поймать вирус, может случиться буквально воровство личности. Личные файлы, переписки, фотографии, данные банковских карт – осознание того, что их смотрит и использует кто-то чужой, крайне неприятно. Поэтому работа над цифровой безопасностью всегда будет актуальна.
– НГУ – кузница кадров для науки: это стереотип или реальность?
– Несмотря на то, что сейчас в университете есть направления, которые не имеют отношения к науке, на классических факультетах до сих пор приоритетом является подготовка научных кадров.
Погружение в предмет начинается с самого первого курса. У студентов просто нет шансов не включиться в профильные предметы. С другой стороны, наблюдаю такую тенденцию: с моего потока никто не ушел из университета по собственному желанию: мол, понял – не мое, и забрал документы. Сейчас таких много. По всей видимости, им как раз не нравится это погружение.
У студентов возникает масса вопросов: а останется ли у меня свободное время, смогу ли я заниматься хобби, подрабатывать, устраивать личную жизнь? У меня это вызывает недоумение. Когда вы выбирали НГУ, что хотели? В университет ты поступаешь учиться – все остальное вторично.
Естественно, остаются свободные вечера, выходные. Но во время учебы о параллельной работе не может идти и речи: если ты весь день учишься, а ночью подрабатываешь официантом в ресторане, то наутро вряд ли сможешь хорошо соображать на занятиях.
Мы держались за свое место, на которое претендовали еще шестеро, – было трагедией, если кого-то отчисляли. ЕГЭ очень упростил поступление: сейчас можно рассылать документы в несколько вузов, от этого, как мне кажется, падает ценность поступления.
– Как вы считаете, нужно ли увеличивать набор студентов в НГУ?
– Несмотря на новый корпус (который был построен в 2015 году), в университете тотальная нехватка места. Химических лабораторий осталось равно столько же, сколько было во времена моей учебы. Для сравнения: у нас на курсе химиков было 75 человек, биологов 50. Сейчас 130 химиков и 100 биологов на те же самые лаборатории. Нужно увеличивать набор микробиологов, генетиков, ведь большая их часть не идет в науку: многие связывают жизнь с реальным сектором экономики, что тоже крайне важно. Масса компаний с радостью забирают специалистов с дипломом НГУ. Если 30% выпускников идут в науку, это хорошо.
В Новосибирске 35 научных институтов, при этом есть миграция. С учетом негативных тенденций – как я говорила, нужно 10 лет, чтобы вырастить кандидата наук – количество учащихся нужно увеличивать. У меня вызывает жгучую реакцию, когда противники строительства НГУ говорят: «Зачем дополнительные площади, и так же хорошо жили?».
Это некомпетентные люди, которые не знают проблематику изнутри. Они считают, что если университет принял тысячу первокурсников, то столько же будет готовых специалистов для науки на выходе.
У сегодняшних студентов большая мобильность, они ездят на научно-практические конференции, видят другие вузы и непроизвольно сравнивают их с НГУ – к огромному сожалению, зачастую не в пользу последнего. Немного обидно за альма-матер. Например, лабораторный корпус нисколько не изменился с начала 2000-х годов, когда я училась – разве что запретили курить в переходах.
