Модератор, декан ФИТ НГУ Михаил Лаврентьев, с самого начала задал дискуссии неудобный тон: инфраструктура создается – а будет ли она работать или повторит судьбу «историй не совсем успеха» на стыке науки и реального сектора? Строители отчитывались метрами, пользователи – технологиями; главный прогноз родился в зазоре между ними.
Те, кто строит: метры есть, включить не успели
Ректор НГУ Дмитрий Пышный открыл сессию арифметикой: если в 2001 году у университета было 216 тысяч квадратных метров площадей, к 2027 году планируется 309 тысяч. За цифрами – новые аудитории, общежития и центры Института медицины; кампусы строятся «под ключ».
Главное – смена приоритетов: университет сосредоточился на персонализированной биомедицине, синхротронных и бинарных технологиях, нейросетевой обработке данных на борту малых космических аппаратов. Связку с реальным сектором ректор предложил через «единое окно» Передовой инженерной школы: заказчик приходит с проблемой – университет декомпозирует задачу и собирает команду.
«Инфраструктура – это не просто счастье, которое получили и обладаем», – признался Пышный. Ее нужно обслуживать и запускать, а средств на настройку технологических схем и мини-производств не хватает – ни университету, ни, как осторожно заметил спикер, учредителю. Поэтому НГУ ищет партнеров, готовых «приобрести площади» и развивать производство совместно. Инфраструктура – не финиш, а старт проблем другого рода.
Ту же мысль развивал Александр Николаенко из ЦКП «СКИФ» – Сибирского кольцевого источника фотонов в наукограде Кольцово. Синхротрон позволяет заглянуть внутрь вещества, не разрушая его: увидеть примеси в тысячных долях процента, дефекты пленок – под давлением и при высоких температурах. За 30 лет синхротронные исследования принесли миру 16 Нобелевских премий.
СКИФ, по словам спикера, один из лучших в мире – «но и нет пока рынка». Промышленность не умеет формулировать запросы к синхротрону, а наука не знает, что предложить. Николаенко пояснил это старым анекдотом про ресторан, где нет черной икры, потому что «никто ее даже не спрашивает». Только у СКИФа икра есть, но за ней не приходят.
«Это государственное учреждение, и нам не надо на этом зарабатывать. Важно, чтобы наша промышленность развивалась и платила больше налогов. Это игра вдолгую», – сказал Николаенко. Роль «переводчиков» между бизнесом и центрами он отдал вузам.
Дмитрий Щеглов, руководитель ЦКП «Наноструктуры» ИФП СО РАН, показал модель, работающую больше двадцати лет: дорогостоящее оборудование недоступно никому в отдельности, поэтому институты объединяются. Через центр прошло более 30 тысяч образцов, пользователей – более 70 организаций, ежегодный портфель – порядка 100 миллионов рублей. Услуги рождают неожиданные коллаборации: подложки для изучения ДНК, диагностика стентов для центра Мешалкина, датасет для Сбербанка, детектор для СКИФа – потому что западные аналоги недоступны. Финальное обращение Щеглова – к абитуриентам: «идите в высокие технологии». Главной проблемой отрасли он, как и почти все на сессии, назвал кадры.
Те, кто пользуется: прорыв упирается не в идею
Академик Сергей Алексеенко (Институт теплофизики СО РАН) начал с провокации: в энергетике возможны не «прорывные», а революционные подходы. Россия – первая в мире по совокупным природным ресурсам, поэтому полный отказ от органического топлива – не для нас; нужны революционные технологии его использования. Среди них – кислородно-топливные циклы, сжигающие топливо без выбросов: на выходе только вода и CO₂, который остается в установке; КПД – до 60%, а турбина на сверхкритическом CO₂ занимает 3,5 метра вместо 28. Вывод академика: разрыв между наукой и бизнесом способен сдвинуть только государственная программа – инициатива снизу не работает.
Директор ИФП СО РАН академик Александр Латышев напомнил: в 1953 году БЭСМ-1 была самой быстрой машиной Европы, а СССР входил в тройку производителей чипов. Сегодня выпуск процессоров «Байкал» и «Эльбрус» остановлен: проектировались они в России, а изготавливались на Тайване, закрывшем поставки после санкций. Госпрограмма выделила 240 миллиардов рублей до 2030 года, но один завод чипов на пять нанометров стоит 1,7 триллиона. При этом реальное оборудование в Сибири делают: установки молекулярно-лучевой эпитаксии, ионные имплантеры, фоторезисты.
Дело не в отставании: глобальное разделение труда оказалось заложником политики, и удастся ли сейчас перейти к полной автономности – вопрос спорный. Метафора Латышева: это марафон, в котором финишная лента постоянно отодвигается.
Президент Сибирского банка Сбербанка Дмитрий Солнцев показал, как выглядит работающая связка бизнеса и науки: отставание ГигаЧата от мировых лидеров сократилось с года до 1,5 месяцев, вместе с МГУ, ТГУ и СПбГУ строятся центры ИИ. Но инвестиционный пузырь очевиден, а главный риск в том, что технология может не дать ожидаемого эффекта. Спрос на инженеров внедрения ИИ в Китае вырос в 21 раз, а «суперспособностями» Солнцев назвал гибкие навыки: любознательность, психологическую устойчивость, смелость. Отвечает ли на эти вызовы современное высшее образование – вопрос открытый.
Медицинский блок замкнул круг, и его представители оказались оптимистичнее коллег. Замдиректора томского НИИ онкологии Владимир Чернов рассказал: в Томске доведены до клинических испытаний семь радиофармпрепаратов, а патент на собственную терапевтическую молекулу вошел в топ-10 изобретений России в области медицины. В мире из примерно 170 таргетных радиофармпрепаратов, дошедших до клинических исследований, зарегистрированы и применяются два – оба у швейцарского Novartis, купившего стартапы-разработчики за 6 миллиардов долларов (это треть годового бюджета российской науки).
Классический носитель лекарства – моноклональные антитела – по словам Чернова, во многом тупиковое направление; ответом томских исследователей стали каркасные пептиды – скаффолды, лишенные их недостатков. Но пока российская молекула проходит испытания, клиники лечат импортной: «Мы понимаем, что в какой-то момент эта радость может исчезнуть».
«Если российский препарат станет третьим в мире, я буду этим гордиться. Я на это очень надеюсь», – заключил Чернов.
Директор новосибирского филиала МНТК «Микрохирургия глаза» Валерий Черных рассказал о решении проблемы слепоты: в мире около 43 миллионов полностью слепых, в России – около 400 тысяч. Главной надеждой считались глазные импланты – в мире установлено более 400 устройств: камера передает импульсы на чип в сетчатке, и человек учится распознавать вспышки света, «фосфены».
Идея умерла не технологически, а экономически: при стоимости свыше 300 тысяч долларов и тяжелых осложнениях с отторжением обанкротился основной производитель Second Sight; в России поставили два импланта, и один пришлось удалить. Сейчас развиваются два направления: генно-заместительная терапия, работающая лишь при узком круге наследственных болезней, и кортикальные импланты: чип вживляется прямо в зрительную кору мозга, в обход мертвого глаза, и мозг учится видеть фосфены, как пиксели. Здесь уже есть российский имплант ELVIS лаборатории «Сенсор-Тех», который, по словам Черных, испытают с 2027 года.
А новосибирские ученые пошли иным путем: их автономное устройство весом 1-2 килограмма работает без интернета и описывает человеку окружающее вслух. Такой прибор распознает более 10 тысяч образов против примерно 50 у аналогов, а ставку создатели делают не на медицину, а на социальные программы – интерес уже проявил Сбербанк.
Прогноз, с которым согласились все
Строящие (НГУ, СКИФ, ЦКП) доказывали, что инфраструктура создана и она мирового уровня. Пользующиеся (энергетика, микроэлектроника, ИИ, медицина) – что без заказчика, госпрограмм и молодых кадров она не родит прорыв. Обе стороны сошлись в одном: сами по себе установки не работают. Прорыв случится не тогда, когда достроят последний корпус, а когда появится тот, кто зайдет в него с первой задачей.