— Андрей, можешь дать определение «МиМо»?
— Это театр… – явление. Это наш способ самовыражения. Мы смешиваем разные жанры: гротеск, пантомиму, клоунаду, танец, буффонаду, визуальное и цирковое искусство – перемешать все и выработать стиль, который нравится мне, но предназначенный для зрителя. Мы стараемся создать свой островок в искусстве.
— Как появился этот островок? Что стало начальной точкой его истории?
— Устал работать в драматическом театре. Вышел на улицу – выплеснул эмоции на зрителей. Станцевал с трактором – «Танго с маленьким театром». Начинал с улиц и туда меня теперь постоянно тянет. Там энергетика, адреналин.
— Всегда знал, что хочешь заниматься именно этим? Или как это бывает «в один прекрасный день проснулся и понял»?
— Сразу! Я с трех лет занимаюсь лицедейством, петрушкокривлянием, вызыванием эмоций. И в КВНы мы играли, и всякие миниатюрки в школе показывали. Потом театральный институт, и так по цепочке.
— А кроме этого хотелось еще что-нибудь попробовать?
— Пока нет… Именно в моем жанре визуального искусства настолько безграничная грань. Я, наверное, умру, так и не поняв, где предел человеческим эмоциям. Мы же все-таки вызываем эмоции у людей. А их так много, что в них можно утонуть.
— А как думаешь, какая главная человеческая эмоция? Первичная?
— Сложно выделить какую-то одну… Позитивная, конечно же, самая хорошая. Вот этот вдох. Когда где-то екает. Когда ты не можешь это объяснить, потому что эмоции тебя переполняют. И остаются только жесты. Я за такое искусство.
— Поэтому ты выбрал форму жест, а не форму слова?
— Жизнь давно доказала, что человек говорит одно, а делает другое. Я обожаю тех, кто просто молчит и делает. Мне интересен человек за делом. Слова для меня по сути дела лживы. Действием обмануть сложнее.
— Ты работаешь в разных жанрах: комедия, драма... А какой из них ближе тебе самому?
— В этом вопросе я полный приверженец пятьдесят на пятьдесят. На пятьдесят процентов люди посмеются и расслабятся, на пятьдесят – задуматься над собой, над жизнью. Это как инь и янь, добро и зло. Смешного и трагичного ровно напополам. Даже в «Ромео и Джульетте» есть юмор, если всмотреться.
— Существует утверждение, что, играя других, актер перестает быть собой. Согласен?
— С этим у меня действительно сложно. Во мне слишком много противоположностей уживается, я к тому же Близнец. Так что единственное место, где я выплескиваюсь – это сцена.
— «МиМо» довелось работать в разных частях света: Европа, Америка, Россия. Какой зритель нравится больше лично тебе, для какого выступать интереснее?
— Для новосибирского (улыбается). На самом деле, серьезно для новосибирского. Он очень похож на питерского зрителя. Я сейчас говорю про уличного. Театр «МиМо» ведь имеет различные направления. Если мы говорим про улицу, то в Петербурге примерно такая же публика, как и в Новосибирске. Если говорить про шоу, то в Новосибирске люди более открыты, легче идут на контакт. А в Петербурге зритель, даже в какой-нибудь обыкновенной «ржаке» пытается найти смысл. Иногда там, где я его и не задаю. Московского зрителя я до сих пор не понял. А в Канаде очень простой зритель. Он как ребенок: сидит глазами хлопает. Поэтому это не проблема его взять.
— А представление об идеальном зрителе у тебя есть?
— Здесь опять же у меня нет цельного мнения. Люблю, когда публика «разношерстная» собирается. Кто-то сам пришел, ждал, готовился всю неделю, кого-то девушка привела, а ему это и не надо сто лет, ему бы пиво посидеть попить. Но самый сложный зритель – это дети.
— Почему?
— Потому что их не обманешь. Они тебя насквозь видят. Ребенок ложь и неправду видит издалека-издалека. Особенно когда их собирается, как было у нас заграницей по две тысячи, то здесь надо быть очень честным с ними, играть по-настоящему. Все эти «ася-мася-ся» с ними не прокатят. Но я просто обожаю для детей играть. Они любят черный юмор, как и я в детстве: глаз выткнуть, игрушку разорвать. Дети…
— Оскар Уайльд когда-то писал, что артист публики не замечает. А ты наоборот говоришь о контакте со зрителем, как о неотъемлемой части выступления.
— У меня нет четвертой стены. Я ощущаю зрителя на уровне кожи, всегда очень точно ловлю его дыхание. Меня напрягают стены сбоку, сверху, сзади, потому что мы «уличники». Не люблю рамки, поэтому стену стараемся пробить и сделать зрителя своим партнером.
—- А что можешь сказать о герое своих спектаклей? Какой он?
— Он всегда очень чувствительный, со странным чувством юмора и с огромной душевной болью. Если это «Кривляка», то там он безответно влюблен в человека, который его рисует. Если это «Между строк», то это человек, у которого сгорел дом, жена, все погорело, пропало. Он сошел с ума, его запихнули в больницу, откуда он сбегает. Ходит по улицам, слушает эту странную музыку хаос, которую совершенно не понимает. Он живет между строк, между действий и боли. При этом он надо всем этим умудряется смеяться.
— Смех сквозь слезы?
— Да! Вот это мое. Так же и «Последний Арлекин». Последний, как динозавр. Его скоро задавят. Он лирический, романтический персонаж вне времени. У него все нормально с юмором, просто он немного не успевает за темпом современности. Арлекин влюбляется в облака, в луну, а его при этом давит какой-то быт на уровне кастрюль, непонятных отношений между мужчиной и женщиной. Ему хочется фейерверка и праздника. Арлекин – это чисто моя боль… и смех.
— Что ждет Арлекина сегодня?
—Арлекин – это поэзия. Поэтому не будет такого, что вот он плыл на лодке, перевернулся через борт и утонул. Нет. Он появился, как вспышка, так же и исчезнет. Все смыло дождем: их лица, необычные бродячие театры. Технологии, телевидение, цивилизация задавили все, что было раньше. И вот остался последний Арлекин, который еще дышит. Я – как Арлекин. У меня есть распределение артистов на Арлекинов и Буратин, которые под Карабасом-Барабасом скачут. Их сейчас много, а вот Арлекинов очень мало осталось. И это моя им дань – Славе Полунину, Антону Адасинскому, Арлекинам, которые еще держатся на плову. А то Пьеро вообще уже давно казнили. Арлекин пока жив…
Ольга Гудова
