В сложной ситуации у Лаврентьева, видимо, созрели планы определенного «контрудара», реализация которого позволила бы поднять падающий рейтинг СО АН. Весьма характерно, что его реализация вновь связывалась с «незаменимым» Богданом Войцеховским. На заседании Президиума СО АН СССР 22 июня 1973 года заместитель председателя Президиума СО АН Андрей Трофимук озвучил проект создания «опытного полигона» Государственного комитета по науке и технике (ГКНТ) на базе СО АН.
Это выглядело следующим образом: «Возникла такая идея, чтобы Кириллинский комитет (В. А. Кириллин был председателем ГКНТ) имел бы у нас объединение таких учреждений ... и мы будем иметь возможность передать ряд наших организаций, например, СКБ гидроимпульсной техники, далее, наше бюро (искусственных кристаллов ) ... То есть я предлагаю создать более высокие КБ, выходящие за рамки министерств. Я оговаривал этот вопрос с Войцеховским, он загорелся этим делом ... чтобы продвигать важные дела, которые не вмещаются ни в одно министерство, а эти дела часто бывают самые важные, потому что они могут работать над созданием новой отрасли. Вот чем занимается Богдан. Мы могли бы заключить соглашение, и он немедленно начинает свой городок в Бердске или еще где. Надо найти где-то площадку – это будет строиться как сверхударная стройка, тут Васюки».
Однако Лаврентьеву было в этой ситуации явно не до смеха: его оптимизм по поводу реализации озвученного проекта был весьма сдержанным, – видимо, он к тому времени вполне осознал всю меру препятствий, стоявших на пути научно-технического прогресса в рамках существующей бюрократической системы. Он прокомментировал предложения своего заместителя следующим образом: «Министры будут против. У них есть кадры, планы, они их делают. Вот сварку взрывом мы пробивали 10 лет, а американцы создали для этих дел фирму и зарабатывают миллиарды рублей ... Если эта вещь пройдет быстро, то соответствующие министерства окажутся банкротами ... У нас министры – удельные князья».
В целом же, видимо, в это время процесс падения рейтинга «Сибирской академии» шел неуклонно, что, возможно, чувствовал и сам ее лидер. Не исключено, что об этом свидетельствует его характерная реплика на заседании Президиума СО АН 20 ноября 1973 года при обсуждении вопроса «Об упорядочении взаимоотношений с НИИ, КБ министерств и ведомств в опросах капитального строительства в ННЦ». Здесь состоялся следующий симптоматичный диалог:
Лаврентьев: – Ряд министерств ведет себя безобразно. Некоторые ведут себя нагло.
Боресков: – Говорят, что когда мы построим, вы все отберете в Академию.
Лаврентьев: – Неужели они верят в нашу силу?
Тем не менее, время от времени у Лаврентьева, видимо, возрождался оптимизм, появлялись новые идеи повышения статуса СО АН, что, в свою очередь, должно было ускорить научно-технический прогресс в стране. Так, на заседании Президиума СО АН 28 января 1975 года, рассказав о своем посещении Томского научного центра, Михаил Алексеевич сообщил: «Там выдвигалась даже следующая идея: из нашего названия исключить букву О и называться нам Сибирской академией наук. Сейчас это может пройти, потому что настроения большой академии не одобряются и не поддерживаются ... Сибирь – это не Грузия и Армения. Надо пробивать. Открыли университетов много, а ученых нет ... При выборах определенное количество мест. 20-25% предоставлять крупным строителям, инженерам, директорам ... Словом, творческие работники, делающие технику сегодняшнего дня. Не секрет, что с внедрением научных исследований в технику трудности очень большие».
Интересно, что, помимо прочего здесь была своеобразная попытка вернуться к «истокам»: ведь в 1959 году сам Хрущев говорил, что в перспективе новый научный центр «скорее всего, будет Сибирской академией наук». Однако реальных возможностей для реализации всех этих инициатив становилось все меньше, что определялось и нарастанием «застоя» в стране, и ослаблением позиций Лаврентьева во властной иерархии…
Последующий ход событий на решающем, заключительном этапе «опускания» Лаврентьева наиболее детально изложен в книге Ольги Марчук. Как уже отмечалось, эти свидетельства представляют весьма большую ценность, поскольку основаны на информации и оценках Гурия Марчука – наиболее осведомленного участника рассматриваемых событий. Разумеется, продуктивное использование рассматриваемого источника возможно лишь при критическом отношении к нему, с учетом его заведомой тенденциозности. Эта тенденциозность либо невнимательность мемуаристки приводят порой к очевидным «нестыковкам».
Приведем лишь некоторые пример такого рода. Так, целесообразность смещения Лаврентьева, как уже отмечалось, в рассматриваемой книге мотивируется его «старостью» и «склерозом». В то же время двумя страницами далее сообщается, что после того, как Лаврентьев узнал о готовившемся отстранении, какое-то время он готов был с этим примириться и строил планы переезда в Крым и создания здесь «международного института». Мемуаристка по этому поводу пишет: «Мы порадовались за него ... Авторитет у него большой и сил много, так что еще может создать прекрасный институт». Получается, что для руководства отлаженной машиной СО АН Лаврентьев был уже не годен, а для создания нового института – вполне...
Другой пример касается отношений Лаврентьева с упоминавшимся Романовым, в которых, кажется, все точки над i были расставлены в рассказе о событиях 1973 года. И вдруг, описывая ситуацию 1975 года, мемуаристка пишет: «Михаил Алексеевич начал также конфликтовать с главным ученым секретарем Романовым. Дело дошло до оскорблений, и последний подал заявление об уходе из президиума».
Нетрудно вспомнить, что в это время Романов уже работал в Москве, упоминание же его в данном контексте, видимо, объясняется не только «провалами в памяти», но и желанием мемуаристки усилить тезис о нарастающей конфликтности Лаврентьева, который, как мы узнаем из книги, в это время пытался «уничтожить Будкера» и «поссорился с секретарем райкома Яновским».
Каковы же были непосредственные причины устранения Лаврентьева и какие силы сыграли здесь определяющую роль? Согласно версии Марчук, «в ЦК знали о поведении Лаврентьева и хотели его заменить». Далее эта версия конкретизируется: оказывается, пытаясь «драться», Лаврентьев отправился в Москву, где в ЦК КПСС имел беседу с Сергеем Трапезниковым, который и сообщил ему, что «в ЦК имеется много жалоб на него, и Секретариат ЦК решил его не рекомендовать на следующий срок».
Кто же конкретно мог стоять за этим решением? Неясно, какова здесь была роль Брежнева. С одной стороны, Лаврентьеву не удалось добиться аудиенции у генсека, что может служить признаком опалы, хотя это могло быть и результатом действий брежневского аппарата. С другой стороны, тут же мемуаристка приводит рассказ Романова о том, что «Келдыш (президент АН СССР) собрался оставить президентский пост, пошел с этим к Брежневу, но Брежнев, будучи уже тоже старым и, очевидно, боясь создавать прецедент, уговорил его остаться и оставить всех своих старых помощников: Виноградова, Семенова, Лаврентьева и других, то есть всю эту геронтократию».
В какой-то мере о «тайных пружинах» устранения Лаврентьева позволяет судить описанный в тех же мемуарах механизм лоббирования в другом важнейшем вопросе – о новом президенте СО АН. Как сообщается там, в ходе борьбы по этому вопросу «вышла директива ЦК, в которой рекомендовали в председатели СО АН Соболева».
Далее ход событий представляется в следующем виде: «Яновский позвонил в обком и сказал первому секретарю Горячеву, что если они не хотят погубить науку в Сибири, то надо вмешаться и предложить свою кандидатуру. В обкоме все были против Соболева и не сомневались, что надо выбирать Марчука. Горячев позвонил Суслову и даже послал Алферова в Москву. Независимо от этих действий, М.В. Келдыш, который уже вышел в отставку, позвонил в правительство Суслову и сказал, что ... надо назначить Марчука. Академик Окладников тоже поехал в ЦК и сказал там, что единственная подходящая кандидатура на пост председателя СО АН – это Гурий Марчук».
Таким образом, на основании этих данных логично предположить, что «наверху» решающую роль в устранении Лаврентьева мог сыграть Михаил Суслов – «главный идеолог партии», представитель наиболее консервативных сил в правящих кругах. При этом, как видим, такого рода решения принимались при активном лоббировании снизу («вертикаль Яновский-Горячев»). Весьма характерно, что роль их эмиссара сыграл М. С. Алферов, секретарь Новосибирского обкома по идеологии – своего рода местный «Суслов» по своему положению и консерватизму, который всегда наиболее откровенно (на фоне «дипломатичного» Горячева) демонстрировал негативное отношение к лаврентьевскому Академгородку.
Какие силы еще могли действовать против Лаврентьева в самом Академгородке? В мемуарах Марчук несколько раз говориться о действиях «группировки Будкера», и, в принципе, это можно воспринимать как отражение реальной проблемы, имея в виду уже неоднократно отмечавшееся обострение отношений между президентом СО АН и директором ИЯФ. О некоторых его возможных причинах уже говорилось в связи с событиями 1968 года.
Следы этого застарелого конфликта обнаруживаются даже в весьма «дипломатичных» мемуарах Михаила Алексеевича. Через пять лет после своей отставки он давал следующую версию этой ситуации: «Стремление Будкера расширять институт (в частности, чтобы производить и продавать ускорители) вызвало у меня серьезные опасения. Правда, новосибирский институт – самый маленький среди исследовательских центов ядерной физики, имеющихся в стране (в Москве, Дубне, Обнинске), но он и так был больше всех институтов в Академгородке. А мы не могли допустить роста этой диспропорции. Кроме того, по моему глубокому убеждению, институт с количеством работником выше тысячи становится малоуправляемым, начинается распыление сил».
На первый взгляд, здесь обнаруживается некоторое противоречие: институт Будкера слишком велик, однако в сравнении с другими того же профиля – мал. Возможно, здесь можно усмотреть некий выпад против всей «ядерной мафии» – гипертрофированной атомной отрасли. Далее, видимо, Лаврентьев был недоволен и уникальным экономическим статусом ИЯФ: мало того, что его сотрудники получали надбавку от Средмаша, так в 1966 году этому институту, единственному в Академии наук, Совет министров СССР дал разрешение реализовывать свою продукцию по «согласованным» (коммерческим) ценам. Естественно, что это давало ему еще большую независимость от руководства СО АН.
О степени обострения отношений между двумя «центрами силы» в Академгородке говорит, к примеру, свидетельство известного журналиста Нотмана, много писавшего о ННЦ: «Будкер в последние годы жизни ... серьезно подумывал о выходе ИЯФа из состава Сибирского отделения, чтобы обрести полную самостоятельность».
Видимо, в 1975 году рассматриваемый конфликт был уже весьма обострен, о чем может свидетельствовать, к примеру, стенограмма заседания Президиума СО АН 24 июня. При обсуждении здесь острого вопроса о распределении жилого фонда Михаил Алексеевич (в отсутствии Будкера) весьма раздраженно говорил об ИЯФ, о его чрезмерных размерах и доле в жилье. Мимоходом Лаврентьев высказал даже сомнение в отношении научной продуктивности института, в том числе его основного козыря – знаменитого «эффекта встречных пучков».
Однако если предположить, что «группировка Будкера» принимала участие в дискредитации Лаврентьева, то вряд ли это могло иметь решающее значение, поскольку в обкоме и ЦК КПСС отношение к ИЯФ было негативным, как к «рассаднику диссидентства». Быть может, позиция «группировки Будкера» получила более значительную роль после избрания президентом АН СССР Александрова – лидера «атомного лобби».
О том же, какого рода компромат направлялся «наверх» из Советского райкома и Новосибирского обкома, можно судить по диалогу, состоявшемуся между Горячевым и Марчуком вскоре после избрания последнего председателем СО АН. В неоднократно цитированных мемуарах читаем: «Наладил Марчук и отношения и с обкомом, с которым Лаврентьев всегда был в конфронтации. Гурий Иванович имел с Горячевым долгую беседу, которая закончилось примерно так: "Посмотрите, кто у вас стоит у руководства наукой. Этот многоженец, тот интриган. В вот тот-то любит выпить, а этот поддерживает всю антисоциальную нечисть"».
Понятно, что такого рода компромат накапливался не один год. Возникает вопрос, были ли на фоне этой рутинной негативной информации какие-то более острые факты, которые могли «добить» Лаврентьева. Предположительно, такую роль мог сыграть инцидент с Александрой Алешкиной, о котором мы узнаем из книги Марчук, – однако вне связи с отставкой Лаврентьева. Как известно, Алешкина принадлежала к верхушке Академгородка – будучи женой одного из ведущих сотрудников Института теоретической и прикладной механики Жукова (позднее академика, члена Президиума СО АН) и ближайшим другом семьи Лаврентьевых, она сыграла видную роль в организации здесь медицинской службы, стала создателем известной элитной поликлиники СО АН (диспансера).
Далее, согласно свидетельству Марчук, последовал неожиданный трагический финал: «В семьдесят пятом году, я не знаю по какому поводу, между Лаврентьевым и Алешкиной пробежала "черная кошка". Алешкину проводили на пенсию. Что это значило для Александры Васильевны – нетрудно представить. Она, которая с самого начала организовывала медицинское обслуживание, построила этот замечательный диспансер, оборудовала его новейшими медицинскими приборами, оказалась вне диспансера... Она послала куда-то мужа и сама покончила жизнь самоубийством. Случилось это в праздник, 1 Мая, о чем наши мужья узнали, стоя на праздничной трибуне».
Интересно, что перечисляя вслед за этим многие «грехи» Лаврентьева, осведомленная мемуаристка почему-то не воспользовалась столь очевидной возможностью добавить к его портрету еще один, и весьма существенный, черный мазок. Наверное, это не просто очередной «провал в памяти». Дело в том, что ветераны Академгородка хорошо помнят Алешкину, и среди них циркулирует определенная устная версия этого дикого случая. Его подоплеку связывают с тем, что заведующая диспансером, вняв «дружескому совету», направила в Москву медицинские данные о состоянии здоровья Лаврентьева. Нетрудно догадаться, какой разговор состоялся между ними после того, как об этом стало известно президенту СО АН...
Понятно, что это событие должно было иметь «в верхах» самый серьезный резонанс. О том, как там могли реагировать на такого рода вопиющий факт, можно судить по одной ситуации, которая имела место уже после отставки Лаврентьева. 26 декабря 1975 году Президиум СО АН обсуждал уроки трагического случая – взрыва на складе УМТС, в результате которого погибло пять человек. Марчук следующим образом подвел итоги: «Это прямой серьезный упрек всем нам, что мы понизили требовательность к подбору кадров. Этот случай, к сожалению, стал известен в ЦК партии, он широко дискутируется в ВЦСПС, он дискутируется в Академии наук, им занимается президент Академии наук А.П.Александров, этим занимаемся мы. Я хочу сказать, что травматизм в коллективе, в особенности со смертельным случаем свыше трех человек – это ЧП государственного значения ... Вся наша хорошая работа, все наши положительные результаты, они срезаются и смазываются очень сильно».
Пытаясь осмыслить подоплеку описанного трагического эпизода, можно сформулировать еще одну гипотезу. Во всей этой ситуации, помимо прочего, неизбежно встает вопрос, что могло побудить Алешкину принять участие в акции против Лаврентьева, памятуя о ее отмеченных особых отношениях с семьей «деда». Не исключено, что здесь дало о себе знать еще одно направление борьбы в верхушке Академгородка. Как уже говорилось, муж Александры Васильевны Жуков был одним из ведущих сотрудников Института теоретической и прикладной механики, – по словам О.Н.Марчук – «самого многострадального института Сибирского отделения». Как известно, его создателем был один из «отцов-основателей» ННЦ Сергей Христианович, конфликт Лаврентьева с которым стал первым острым столкновением в верхах Академгородка. В 1962 году Христианович был снят с поста вице-президента СО АН и в 1965 покинул Новосибирск. Естественно, это не могло не сказаться на дальнейшей судьбе коллектива.
В мемуарах Лаврентьева ход событий представлен следующим образом: «Этому институту выпала сложная судьба – несколько раз менялись директора, а с ними и направления исследований. Основатель института академик Христианович создал современную экспериментальную базу исследований, были построены мощные аэродинамические трубы и стенды. Были попытки непомерно расширить эту базу, но это пошло в ущерб другим, да и увело бы институт в прикладные исследования, свойственные не академической, а прикладной науке. С приходом на пост директора академика Яненко в институте увеличился удельный вес теоретических тем».
Интересно, что, назвав двух директоров «многострадального» института, мемуарист «забыл» упомянуть фигуру, при которой отмечены «технократические» тенденции в развитии ИТПМ получили максимальное развитие. Речь идет об академике Владимире Струминском, о деятельности которого Марчук пишет следующим образом: «Струминский затеял строительство уникальных по тем временам газо- и гидродинамических труб, криогенных установок для получения водорода ... Институт стал очень быстро расти. Одних договорных работ у института было на 50 миллионов рублей. В масштабах Академгородка это была немыслимая сумма. Струминский все требовал и требовал от Лаврентьева денег, квартир, оборудования».
В итоге Лаврентьев добился снятия Струминского с его поста, а институт вновь претерпел серьезные потрясения. Не исключено, что соответствующее настроение этого коллектива могло повлиять на действия Алешкиной…
