Как же в целом оценить глубинный смысл рассмотренных событий? Думается, что здесь недостаточно ограничиться констатацией негативного отношения к Лаврентьеву со стороны разных уровней властной иерархии. Возможно, здесь дали о себе знать более глубинные процессы. В связи с этим можно напомнить, что в условиях торжества в тот период консервативных тенденций некоторые руководящие деятели страны, например, Косыгин, все же пытались в какой-то мере продолжить прогрессивные реформы, решать назревшие проблемы, не допустить полного застоя.
Видимо, эта линия находила наиболее ощутимую поддержку со стороны научной элиты, и здесь доминирующая роль принадлежала Сибирскому отделению Академии наук. Можно предположить, что в период «застоя» СО АН было важнейшим, быть может, главным генератором определенных реформаторских инициатив (разумеется, весьма умеренных и осторожных). При этом сами лидеры «Сибирской академии», возможно, и не рассматривали свои предложения в качестве альтернативы официальному курсу. Борьба за научно-технический прогресс, за решение экологических проблем, за опережающее развитие Сибири, – все это мыслилось как «реализация политики КПСС». Однако, поскольку реальные действия правящих кругов нередко шли вразрез с этими ориентирами, то честные и патриотически настроенные представители научной элиты в какой-то мере оказывались в роле оппонентов этой политики, своего рода «реформаторов поневоле».
Некоторые из деятелей такого рода, похоже, особенно не задумывались о широком общественном контексте своих инициатив и были абсолютно лояльны по отношению к существующей системе. В качестве примера можно привести Трофимука, весьма консервативного по своим убеждениям, которому однако волей судеб приходилось идти на резкие конфликты с могущественными силами в ходе борьбы за спасение Байкала и за развитие нефтегазодобывающей отрасли. Другой вариант здесь представлял академик Яншин, «главный эколог России», у которого смелая гражданская позиция сочеталась с оригинальным мировоззрением, поддержкой идей Вернадского и Рериха.
Как бы то ни было, Лаврентьев и его коллеги, видимо представляли определенное умеренно-реформистское течение, которое выдвигало своего рода «сибирскую альтернативу». Можно предположить, что и после отставки Лаврентьева его авторитет имел немалое значение в поддержке этого реформистского течения и соответственно в борьбе различных групп в правящих кругах и около них. Возможное свидетельство этого – издание в 1979-1980 годах воспоминаний Лаврентьева, один вариант которых («Опыты жизни. 50 лет в науке») был вначале опубликован в ЭКО, имевшем вполне определенное реноме «полудиссидентского журнала». Другой вариант («...Прирастать будет Сибирью») – уже после кончины Михаила Алексеевича – появился в московском издательстве «Молодая гвардия». Даже первое знакомство с этими текстами удивляет, – скажем, в них нет ни одного обязательного для того времени реверанса в сторону Брежнева!
Мало того, здесь высказываются очень смелые по тем временам мысли о состоянии научно-технического прогресса в нашей стране. В сущности, за обычной технократической и сциентистской риторикой в последних трудах создателя «Сибирской Академии» прослеживался глубокий пессимизм, отмечались непреодолимые препятствия на пути внедрения научных достижений в производство. Не менее симптоматично, что по прошествии десятилетия после закрытия «Факела» Михаил Алексеевич осмеливается вспоминать о нем, завершая свои суждения о нем следующим характерным суждением: «Факел» был закрыт – он не вписался в существующие законоположения. Победило бюрократическое единообразие – чтобы все шли «в ногу». Мне представляется, что по-настоящему государственный подход состоит как раз в гибкости форм работы, в сознательном проведении социальных экспериментов.
Не менее поразительно, что «Факел» рассматривается в широком историческом контексте, о котором в то время официальная советская историография не решалась и заикнуться. Об этой организации речь шла вслед за характеристикой негосударственных научно-образовательных структур, существовавших в период нэпа!
Показательно не только содержание этого высказывания, но и его скрытая, но вполне понятная для современников символика. Возможно, здесь содержится аллюзия с известной песней Галича «Закон природы», ставшей одним из событий знаменитого «фестиваля бардов» 1968 года. Об этом образе Галича Михаил Алексеевич когда-то вспомнил на заседании Президиума СО АН 29 марта 1968 года.
Помимо прочего, в рассматриваемом тексте выражена недвусмысленная поддержка позиции Института экономики СО АН: «Недавно под эгидой Института экономики был подготовлен научный доклад о проблемах социального и экономического развития Сибири на период до 2000 года. В его составлении приняли участие практически все институты Сибирского отделения». Более того, на последней странице посмертной книги Михаила Алексеевича воспроизводится важнейшее положение «сибирского лобби», которое в то время неоднократно озвучивалось Аганбегяном: «Экономистами точно подсчитано: чтобы народное хозяйство страны развивалось оптимально, не испытывало недостатка в энергии и сырье, темпы развития Сибири должны быть примерно на треть выше, чем в среднем по стране».
Следует напомнить, что такого рода суждения не были обычной риторикой, поскольку в начале 80-х годов, как известно, критические суждения и предложения сибирских экономистов вызывали все более негативную реакцию правящих кругов. Напомним, что на известной конференции по развитию производительных сил Сибири в июне 1980 году, выслушав выступления Аганбегяна и других, присутствовавший там секретарь ЦК КПССС Зимянин резко одернул сибиряков.
Понятно, что Аганбегян и его соратники вряд ли могут рассматриваться в качестве современных Галилея или Джордано Бруно. Тем более показательно, что и на этих умеренных и осторожных реформаторов в конце концов обрушились партийные репрессии. В сентябре 1983 года – беспрецедентный случай в истории нашей науки! – бюро Новосибирского обкома КПСС объявило строгий выговор с занесением в учетную карточку сразу двум академикам – Аганбегяну и Заславской. Это было реакцией на знаменитый «Сибирский манифест», появление которого, видимо, отражало надежды наших «реформаторов» на андроповскую «либерализацию». Однако события пошли совсем в другую сторону, и 13 сентября бюро обкома рассмотрело вопрос «О недостатках в подготовке материалов для печати и работе с документами закрытого содержания в Институте экономики и организации промышленного производства СО АН СССР».
Обком следующим образом обрисовал ситуацию: «4-6 апреля 1983 года в Институте экономики и организации промышленного производства СО АН СССР состоялся научный семинар "Социальный механизм развития экономики" с докладом академика Т.И.Заславской "Проблемы совершенствования социалистических производственных отношений". В докладе при анализе состояния социалистической экономики в ряде случаев был допущен недостаточно аргументированный подход, имели место нечеткие и неточные формулировки, дающие повод двусмысленного толкования отдельных его положений. Управление по охране государственных тайн в печати Новосибирского облисполкома отказало в публикации доклада в открытой печати. После этого он был опубликован в Институте экономики и организации промышленного производства в количестве 70 экземпляров с грифом "для служебного пользования". В результате несоблюдения элементарных правил обращения с подобного рода материалами в институте допущена утеря двух экземпляров доклада. В августе с.г. появились выдержки из него в зарубежной буржуазной прессе с комментариями антисоветского характера».
Вероятно, репрессивная акция такого уровня не могла быть лишь инициативой Новосибирского обкома, тем более учитывая крайнюю дипломатичность его первого секретаря Филатова, который всячески демонстрировал дружелюбие в отношении СО АН. Не исключено, что эти действия были инициированы сверху и, помимо прочего, означали еще один шаг в «опускании» ННЦ.
Принимая во внимание весь этот политико-идеологический контекст, можно предположить, что и после отставки Лаврентьева положение «почетного председателя СО АН» оставалось непростым. Судя по некоторым фактам, создается впечатление о разворачивавшейся травле, даже угрозе его «выдавливания» из страны (вероятно, кому-то он продолжал сильно мешать!) Симптоматичное свидетельство по этому поводу содержится в мемуарном фрагменте Анатолия Ладинского (в 1959-1976 годах он был главным инженером Управления капитального строительства СО АН, сыграл важную роль в строительстве Академгородка): «Недруги Лаврентьева (а их, к сожалению, было немало) в последний год его жизни распространяли злонамеренный слушок – "Лаврентьев собирается доживать во Франции". Он действительно любил Францию и французов, дружил с французскими учеными, сам был "французским академиком", кавалером ордена Почетного легиона. Но никогда и нигде он не говорил о желании покинуть Родину. Думаю, он и в мыслях не допускал такой возможности».
Возвращаясь к итоговой оценке отставки Лаврентьева, можно предположить, что устранение его, как и позднее Косыгина, знаменовало окончательное на том этапе торжество консерватизма. Можно сказать, что тем самым отсекалась реформистская альтернатива развития страны, устранялись все препятствия для полного застоя, и тем самым в конечном итоге открывалась дорога для непродуманных, поспешных реформ, волюнтаристской ломки всех устоев.
